Павлик

2

Утро субботы для Павлика выдалось хмурым. Спал он плохо: вначале проворочался часов до двух без сна, а потом до самого утра боролся с кошмарами. Что ему снилось, однако, он вспомнить так и не смог, но осадок от неприятного сна был налицо. Погода вполне соответствовала настроению: небо затянули низкие тучи, периодически накрапывал мелкий и противный дождь.

Павлик сварил кофе и выбрался на балкон. На улице было тепло, на небе вдалеке виднелись просветы, и он решил, что погода имеет все шансы наладиться. Часы показывали шесть тридцать. К семи тридцати он как раз должен успеть на Кутузовский. Игорь Сергеевич накануне продиктовал ему адрес, документы на машину, ключи и доверенность Павлик получил у водителя Андрея. Тот, казалось, вообще никак не удивился происходящему. Коротко поинтересовался, нужны ли какие-то пояснения по машине, пожал руку и с добродушной улыбкой подмигнул, словно предлагая Павлику не дрейфить. Сборы заняли около пары часов. Аккуратно уложив приготовленные для экспедиции вещи в багажник, он отогнал машину на стоянку и любовно погладил черный внедорожник по сверкающему крылу.

– Купил, что ли? – охранник неслышно подошел сзади, и Павлик от неожиданности вздрогнул.

– Нет, напрокат взял.

– Обалдеть! – потряс головой охранник. – Это что, сейчас напрокат такое можно взять?

– Сейчас все можно взять, были бы деньги…

– И дорого? – страж стоянки не унимался.

– Шучу, – Павлик повернулся к нему и подмигнул. – Друзья покататься дали!

– Крутые друзья! – охранник присвистнул и обошел машину. – Везет тебе!

– Везет, – вздохнул тот и, кивнув на прощанье, направился к дому.

До дома Игоря Сергеевича Павлик добрался минут за сорок. Движения на улицах почти не было: Москва, похоже, только начинала просыпаться. Он ехал не торопясь, аккуратно соблюдая правила и стараясь не привлекать к себе внимания одиноких гаишников на перекрестах. Возле пункта назначения еще раз сверился с адресом и просигналил возле шлагбаума, преграждающего въезд во двор. Полосатая труба медленно поплыла вверх, открывая дорогу. Павлик аккуратно запарковался у нужного подъезда, выбрался на улицу и достал мобильник. Игорь Сергеевич взял трубку после первого же гудка.

– На месте, Павел? Доброго утра! Минута, уже выхожу.

Павлик кивнул коротким гудкам в трубке и закурил. Просторный двор был уставлен роскошными иномарками. Из будки охраны на въезде выбрался человек в черной униформе и принялся с подозрением разглядывать незнакомца возле роскошного внедорожника. Очевидно, машину Игоря Сергеевича тут знали хорошо, равно как и его водителя. Павлик решил, что, если бы ему теперь понадобилось выехать из двора, сделать это так же легко, как и попасть сюда, ему бы просто не позволили. Мягко хлопнула дверь подъезда. Типичный московский аллигатор легкой походкой сбежал по ступеням, на ходу поприветствовал взмахом руки тут же расслабившегося охранника и с широкой улыбкой подошел к машине.

– Ну что, все в порядке? Не угнали? – он добродушно подмигнул и пожал Павлику руку. – Я готов, капитан! – Игорь Сергеевич шутливо отдал честь и щелкнул несуществующими каблуками. Одет он был в камуфляжный костюм, на ногах – кроссовки, а за спиной у него болтался небольшой рюкзачок, расцветкой под стать костюму.

– Прошу на борт! – Павлик принял игривый тон и махнул рукой в сторону пассажирской дверцы.

– Благодарю, капитан! – тот еще раз прищелкнул несуществующими каблуками и легко забрался в салон. Рюкзак он положил на заднее сиденье, пристегнувшись, с улыбкой посмотрел на молодого человека и весело подмигнул. – Ну что, по коням?

– По коням, – тот улыбнулся и забрался на водительское сиденье. Мотор взревел, и машина медленно выползла со двора.

– Мы за приятелем вашим? – Игорь Сергеевич взглянул на часы.

– Нет, – Павлик был сосредоточен на дороге. – Он нас уже в Соколе ждать будет.

– А что это он так? Своим ходом?

– Да нет, сложилось просто. Я его набрал сразу после нашего разговора, а он под Питером был, в деревне, отлеживался там. Сказал, что сам доберется, на поезде электрическом. Раз сам – значит, сам.

– Отлеживался? А что с вашем товарищем? Болел?

– Почему – болел? Он и сейчас болеет еще.

– Сейчас болеет? А как же он с нами поедет? Больной-то?

– Ему не привыкать! – Павлик искоса посмотрел на своего пассажира и, не выдержав, рассмеялся. – Головой он болеет, Игорь Сергеевич. Мы все, конечно, ей болеем, но у Васи периодически рецидивы бывают.

– Однако! А в чем выражается это?

– Когда как. Вася – человек творческий, и у него осложнения всегда по-разному проходят. Сейчас вот в Ганнушкина загреметь умудрился. Только недели две, как выписали. Вот он в деревню-то уехал, дом там у товарища его какого-то. Свежий воздух, говорит, то да се…

– Ганнушкина?! Это же психиатрическая лечебница, если не ошибаюсь?

– Она, – кивнул Павлик. – Она самая, не ошибаетесь.

– А как он туда попал, товарищ ваш? – Игорь Сергеевич с удивлением смотрел на собеседника.

– Ключи искал, – тот снова рассмеялся. – Искал и нашел. Кто ищет, как известно, тот всегда обрящет, так еще человек Иисус говорил…

– Какие ключи? – недоуменно покрутил головой Игорь Сергеевич. – От чего ключи?

– От вечности. Его только эти ключи интересовали, Игорь Сергеевич, – Павлик прыснул. – Джедаев, по сути, только эти ключи и интересуют. Вот он и искал, не покладая рук и не поднимая головы. И в итоге нашел!

– А подробнее можно?

– А кто же его знает, как оно случилось. Подробности никому не известны, даже ему самому, если я правильно все понимаю.

– Как это? Он хоть что-то помнить должен ведь?

– Должен, – Павлик кивнул головой, – но не помнит. Последнее, что помнит, парк какой-то и он на травке лежит. Рядом – собаки, а он с ними разговаривает. Ну а потом уже Ганнушкина сразу помнит. А между этими пунктами – сплошная пустота хитрых людей от буддизма, как говорят в народе.

– Однако! И что в результате? Врачи что говорят?

– Врачи? А что они сказать в такой ситуации могут? Говорят: еще один раз – так там и останется. Но они его всегда так пугают, когда он к ним попадает.

– А он не в первый раз, что ли?!

– Третий. Третий раз уже такое с ним.

– Странный у вас товарищ! – Игорь Сергеевич покачал головой.

– Нормальный, – Павлик показал большой палец, не отрывая глаз от дороги. – Только увлекающийся очень. Я ему сколько раз повторял: твои эксперименты рано или поздно тебя до цугундера психиатрического доведут. Вот они его и довели. Но это – не беда, этот – выкарабкается!

– Так что случилось-то с ним все-таки?

– Как – что? Я же вам говорю: от вечности ключи искал. И съел, как обычно, что-то. Только с количеством, видимо, не рассчитал, а может быть, просто голова уже не выдержала и сбой дала. Я вас предупреждал: духовный альпинизм – штука опасная! Потом, как стали последовательность восстанавливать, – он рассмеялся, – совместно с врачами и товарищами милиционерами, которые его в Ганнушкина сдали, такая картина вырисовалась: народ в парке с собаками с утра гуляет, а этот крендель на травке лежит… К нему собаки подходят, и он с ними разговаривать начинает. Сначала с ними, потом за хозяевами стал ходить. С земли, как рассказывают, поднялся, веток с деревьев наломал и стал ими всех одаривать. Желал всего самого лучшего: любви, счастья, удачной реинкарнации, – Павлик снова рассмеялся. – Все как обычно, короче!

– А в Ганнушкина-то он как в результате оказался? Если он в парке был?

– Добрые люди, ну владельцы собак которые, милицию вызвали, а там уже – дело техники.

– А зачем милицию? Он же, насколько я вас понял, никому ничего плохого не делал?

– Не делал. Но тут все относительно очень и многое от мировоззренческой парадигмы зависит. Кто-то просто испугаться мог, и я, кстати, отчасти таких товарищей понимаю. Когда какой-то тип сначала с вашей собакой долго разговаривает, а потом вам счастья и удачной реинкарнации желает, тут всякое может в голову прийти. Кто же его знает, чего у него там на уме? Может, он вам прямо сейчас возможность реинкарнации обеспечить собирается? Ну а кто-то, наверное, просто по злобе людской или из зависти. Люди злые сейчас, – он вздохнул и поцокал языком. – Никакого сочувствия к отважным искателям духа лишний раз никто не проявит. Вот и вызвали товарищей милиционеров, а там, я уже говорил, – дело техники. Когда его в Ганнушкина сдавали, подробности-то и всплыли задержания Василия. То ли дурковал просто, то ли уже всерьез начала голова в тот момент отказывать, но чудил, говорят, порядком. Убегал от милиционеров, по деревьям от них лазил, а потом, когда повязали его уже, начал чуму египетскую на их головы вызывать. Точь-в-точь, как дядя Миша, про которого я вам рассказывал. Я уже потом подумал, что это паттерн какой-то поведенческий, когда голова отказывать начинает. Некий архетип для ненормальных. Ну а милиционеры – тоже люди, такое мало кому понравится. Да и сказать ничего не мог толком: ни откуда, ни как зовут… Вначале, говорят, Кришной назывался, потом сказал, что дом его – дебри бессознательного… Я бы, наверное, на месте товарищей милиционеров тоже особо мучиться вопросом не стал бы, куда такого девать. Как день ясно, что такому только в Ганнушкина дорога, – не в планетарий же его везти!

– Ужас какой! – Игорь Сергеевич был поражен.

– Да почему – ужас? – Павлик пожал плечами. – Хорошего, конечно, ничего нет, но, может быть, накал поиска у него хоть чуть-чуть спадет после этого. В Ганнушкина-то несладко, в принципе. Ни разу не курорт, уж можете мне на слово поверить!

– А вы? – собеседник не договорил и несколько настороженно посмотрел на водителя.

– Я-то? Я – нет! – тот расхохотался. – Бог миловал. Когда его проведывал, успел мельком оценить. Но вы не переживайте, он парень со странностями, конечно, но вполне себе сейчас в норме. Просто сбой какой-то произошел. Провал, так сказать, в сознании. Да и вещества кушать в таких количествах, – Павлик махнул рукой. – Я его сколько раз предупреждал, но – нет. У меня, говорит, своя голова на плечах есть. Вот он чуть без головы этой своей и не остался! Помните, как в «Формуле любви» Броневой говорит? Голова – предмет темный! Научному исследованию не подлежит! Так я вам точно скажу: так оно все и есть! Ученые-то не сильно понимают, что там в голове происходит. Одни догадки только и предположения. Вот и в Ганнушкина, вы что думаете, они лечат там, что ли? Черта лысого! – он презрительно скривил губы. – Они там максимум, на что способны, галоперидолом каким-нибудь подколоть и все! У эскулапов требования к нормальности не очень высокие, если уж начистоту говорить. С собаками чужими не разговариваешь, веток незнакомым людям не даришь, счастья не желаешь никому – значит все ок и нормальный ты! А после галоперидола даже такой товарищ, как Василий, очень спокойным и позитивным человеком выглядит. А что уж там у него с сознанием происходит, так это эскулапов, по большому счету, и не интересует. Сейчас же, Игорь Сергеевич, содержание вообще мало кого интересует, всем форма важнее! Но вы не переживайте, Василий, он вполне себе вменяемый персонаж. Как пришел в себя, так и не поверишь, что еще недавно такие вот кунштюки вытворял!

– Н-да, Павел, товарищи у вас!.. – Игорь Сергеевич покачал головой и о чем-то задумался. – А такие случаи часто бывают?

– Сложный вопрос. Я про такое только слышал. В моей практике ни с кем ничего подобного не происходило. Нет, на церемонии всякое, конечно, может быть. Когда человек в бездны старика Юнга погружается, все что хочешь случиться может. Но потом, как правило, все нормально оттуда возвращаются.

– Как правило?

– А как вы хотите? Я же вам сразу сказал, ничего не скрывая, что три опасности на пути этом есть: болезнь, сумасшествие, смерть. И недооценивать я бы все это не стал, – Павлик убедительно покивал. – Если у вас сомнения какие-то, то еще не поздно отменить все, – он искоса посмотрел на пассажира.

– Да нет, сомнений нет никаких. Хотя, признаюсь, рассказ про товарища вашего не очень оптимистично прозвучал.

– Послушайте, я же вам сразу сказал: все эти способы мои – это же прямая работа с сознанием! Не долгий путь, а прямая, так сказать, дорога, короткая… Знаете, как в альпинизме? Можно ведь на вершину по разным маршрутам подняться. Есть длинные и окольные дороги – вторая, допустим, категория сложности. Есть покороче и посложнее – третья, к примеру, категория. Есть четвертая, есть пятая. А эти методы – как стена отвесная! Самый короткий путь, самый прямой, но и самый опасный, естественно! Тут никаких чудес нет и быть не может. Тут все просто и логично – чем короче путь, тем он опаснее, разумеется.

– А что это вы все про путь какой-то говорите? Что это за путь ваш?

– Путь? – Павлик задумался. – Сложно так объяснить, Игорь Сергеевич, в двух словах. Но если попробовать коротко, то я вам так скажу: путь за пределы полигона это.

– Полигона? – пожал плечами пассажир. – Не скажу, чтобы мне стало хоть что-то понятнее.

– Ясное дело… Но тут коротко не объяснишь, ибо нужно с самых азов начинать, и потом только уже до сути добраться можно.

– Так мы и не спешим вроде бы никуда, – Игорь Сергеевич усмехнулся. – Нам с вами часов десять ехать, я полагаю.

– Минимум, – согласился с ним Павлик, – если не больше. Сейчас фуры вылезут на дорогу, а там местами узко. Так что десять – минимум.

– Ну вот, как раз время есть про полигон мне рассказать.

Павлик сосредоточенно смотрел на дорогу. Игорь Сергеевич отметил, что он вел машину мягко и уверенно.

– Помните, я вам в ресторане свою позицию излагал? – Павлик действительно от дороги не отвлекался и лишь изредка бросал мимолетные взгляды на своего пассажира. – Ну про то, что если какая-то сложная система существует, значит, у нее творец есть?

– Помню, – тот согласно кивнул. – Не могу сказать, чтобы я вашу точку зрения безоговорочно принял, но логика ваша мне понятна.

– Вот, Игорь Сергеевич, можем этот момент отправной точкой сделать, – он притормозил перед выбоиной на дороге, но одним колесом все-таки немного задел яму. Машину тряхнуло. – Вот черт! – не удержался Павлик и тут же осекся. – Извините!

Игорь Сергеевич отмахнулся:

– Если вы собираетесь за каждую колдобину на дороге извиняться… Давайте про полигон этот ваш лучше.

– Полигон, он ни разу не мой, – парировал Павлик. – И слава богу, наверное, что не мой. Но тут придется не с полигона начинать, а с самых азов, как я говорил. Чтобы и ход мыслей моих вам ясен был, и логика рассуждения понятна, а там уже и суть за этим всем, надеюсь, сама для вас очевидной станет. Тут, Игорь Сергеевич, можно долго и умно разглагольствовать, а можно на примере все пояснить, чтобы сразу понятным и ясным многое стало. Вот я с вами на примере и попробую, если вы не против, конечно.

Предложение Игоря Сергеевича вполне устраивало – он с готовностью кивнул, после чего Павлик не без удовольствия продолжил свою лекцию.

– Отлично. Тогда скажите, какие вопросы для всех без исключения жителей планеты Земля самыми важными являются? Фундаментальными, если можно так выразиться? Я, конечно, сейчас именно людей имею в виду, хотя на планете Земля еще много кто, кроме нас, обитает…

– Что значит – самыми важными и фундаментальными? У каждого, мне кажется, персональные важные и фундаментальные вопросы обозначены. У профессора МГИМО, к примеру, они свои, у бомжа с Курского вокзала – свои, как вы сами понимаете. Я не думаю, Павел, – Игорь Сергеевич скептически покачал головой, – что для всех без исключения людей какие-то общие фундаментальные и важные вопросы существуют.

– Ага! – Павлик радостно погрозил указательным пальцем, не отрывая, впрочем, взгляда от дороги. – Вот этот момент, кстати, очень и очень показательный! Я ведь тоже до поры до времени не думал, что такие вопросы существуют. Я же себя-то очень хорошо помню до экспириенса того моего и истории со снами. Вопросов у меня масса была, и все – разные. Куча вопросов: как бизнес нормальный организовать, чтобы и на хлеб хватало, и на радости маленькие кое-что оставалось; как, к примеру, с девчонкой симпатичной познакомиться, чтобы не только заснуть вместе хотелось, но и проснуться еще потом на утро? Как конкурентов отжать, как машину купить, как на дом загородный откладывать начать, если на все остальное денег ни фига не хватает и раскрутиться еще не успел? Масса вопросов, короче, имелась и задач неотложных, но я только потом уже соображать начал, что все эти вопросы – примитивные они, если так выразиться можно, однобокие какие-то! Не, мелькали, наверное, порой и другие какие-нибудь, но в приоритете значились только вот эти – злободневные и насущные. И я тоже не поверил бы ни разу, что для меня и для президента Буша, к примеру, могут какие-то общие вопросы к жизни быть. Или, скажем, для меня и для Абрамовича нашего, аллигатора известного. Я парюсь, как на «гелик» подержанный отложить, а он – то ли одно «Челси» купить, то ли сразу несколько? Чтобы можно было весь пьедестал, как вариант, занимать! Прикиньте только – заголовки в газетах: первое место в чемпионате Англии заняла команда известного русского олигарха Абрамовича! Второе место – тоже команда русского олигарха Абрамовича! Третье место – опять же команда известного русского олигарха Абрамовича, и четвертое – тоже его команда! За четвертое место, правда, медалей не дают, но у Абрамовича-то, я уверен, совсем не в медалях вопрос. У него что с золотом, что с серебром, что с прочими благородными металлами – полный ажур и без чемпионата этого. Тут ведь, я подозреваю, задача – толщину органа своего детородного миру всему миру продемонстрировать! О, мол, как я могу! Мало того, что спиздил, уж извините меня за неполиткорректность, больше всех, так я еще всем остальным могу и по-другому присунуть! Чтобы все видели и никто не сомневался!

Игорь Сергеевич расхохотался.

– А что тут смешного? – пожал плечами Павлик. – Что, разве не так? Или с яхтами этими… У одного – пятьдесят метров, у второго – двести пятьдесят, а третий – двести пятьдесят четыре заказывает! И теперь всем остальным факи показывает, пока они соображают, чем бы адекватно на такой вызов ответить… То ли сразу триста метров строить, чтобы у товарища фору вырвать, то ли подводную лодку купить, чтобы одной торпедой вопрос закрыть было можно! И с оппонентом, и с метрами его всеми… Так ведь и тут – точно такая же картина. Знаете, – он скривил губы, – мне на ум сразу аналогия приходит одна – как мальчики в школе член линейкой меряют… Один радуется – четырнадцать, мол, сантиметров! Второй – ему подзатыльник: смотри, лошара, а у меня пятнадцать и шесть! У третьего – вообще восемнадцать… И никому дела нет, что этот долбоеб пятый год в восьмом классе и член у него, в принципе, не стоит уже от портвейна и сигарет, которыми он с третьего класса балуется!

Пассажир беззвучно смеялся, вытирая мокрые от слез глаза, и восхищенно смотрел на разгоряченного собеседника, который его веселья, тем не менее, не разделял:

– По-моему, Игорь Сергеевич, тут не смеяться нужно, а рыдать. Аналогия ведь самая что ни на есть адекватная! Впрочем, опять я отвлекся! – он скосил глаза на владельца заводов, газет и пароходов и покраснел. – Я, конечно, не всех имею в виду аллигаторов…

– А через одного! – Игорь Сергеевич расхохотался еще сильнее. – Через одного – меня то есть! Да бросьте, – отмахнулся он. – Давайте дальше – режьте правду-матку по живому!

– Если к теме возвращаться, то получается, что у каждого – вроде бы свои вопросы и задачи… Уникальные, как снежинки. А по сути, если разбираться начнем, то вопрос у большинства только один: как присунуть ближнему своему поизящнее, чтобы тот не сразу мог вынуть присунутое, да как миру всему размер достоинства своего продемонстрировать! Чтобы и тени сомнений ни у кого не осталось, кто в доме хозяин. Да ладно – владельцы клубов этих, – пренебрежительно усмехнулся Павлик. – А фанаты, которые на эти матчи ходят? Там ведь вообще полный абзац начинается! Говорят, что грешно над больными людьми смеяться, но тут уже из песни слов не выкинешь! Что, кстати, английских это касается фанатов, что наших родных. Вы посмотрите, чем люди в свободное время заняты? Правильно! Все бросят – и идут на матч. Смотреть, как одиннадцать здоровых лосей другим одиннадцати здоровым лосям прилюдно вставлять будут! А потом начинают и сами вставлять друг другу, после матча… Повод-то всегда найти можно, если хорошенько поискать. Если вничью сыграли, то можно пару вражеских голов проломить под лозунгом «Не победили на поле – победим в раздевалке!» Если проиграли – так отмудохать вражеских болельщиков до полусмерти с горя. Если победили – точно то же самое проделать, но уже от радости. И мотивация, кстати, всегда и у всех одна, заметьте! Доказать, что лучшие мы, или я, если это владельца клуба касается. Что на одном уровне норовят друг другу свою крутость продемонстрировать, что на другом, который попроще и пониже. И каждый про себя, любимого, орет: «Я круче всех!» Ну или «Мы круче всех!», «Наши – самые сильные!»…

– Я смотрю, Павел, спорт вы не особо-то жалуете! – Игорь Сергеевич уже успокоился и теперь просто добродушно улыбался своему молодому собеседнику.

– Почему это? – тот удивленно пожал плечами. – Я к спорту вообще хорошо отношусь. Только в спорте мотивация важна в первую очередь. Если вам спорт нужен, чтобы форму свою поддерживать, чтобы брюхо ваше, извините, член ваш собственный от вас не закрывало, – так это отлично же просто! Чтобы сильным быть, ловким, чтобы от жизни радость получать, чтобы растянуть этот процесс как можно дольше – жизни в теле процесс, я имею в виду. Вот это нормальная мотивация и достойная, по-моему. А если вам хлеба и зрелищ нужно, – Павлик презрительно поджал губы, – так это, простите, совсем другой вопрос! Это уже, извините покорно, не человеческая мотивация, а животная! Рабская, если хотите. Впрочем, – он усмехнулся, – тут каждому свое, как водится. Да и бог бы с ними, с олигархами и прочими больными людьми. Я про другое, вообще-то, сказать хотел… Я, когда начал про все это задумываться, осознал, что и моя мотивация точно такой же была: как устроиться получше, как досуг свой провести понаряднее да как девчонок «геликом» впечатлить. А если по-простому совсем говорить, так меня все что угодно интересовало, кроме одного вопроса: кто я такой, собственно? Тут мне, знаете, какая аналогия на ум приходит? – Игорь Сергеевич пожал плечами и улыбнулся. – Со снами! – Павлик торжествующе покивал, а его собеседник заметно вздрогнул.

– А в чем вы тут аналогию усматриваете?

– Сейчас объясню. Вот, к примеру, ваш сон, про который вы мне у себя в офисе рассказывали, помните?

Игорь Сергеевич едва заметно скривился и кивнул:

– Конечно.

– Вы подробностей-то не приводили, но, насколько я понял, вам же пирамида та странная снилась? Толпы народа снились, и мысли были, что сделать вам что-то прямо сейчас нужно. Правильно я излагаю?

– Примерно, – Игорь Сергеевич поморщился.

– Отлично! – с радостной улыбкой продолжал Павлик. – А теперь мне скажите, был ли у вас во сне том вопрос: а кто вы такой, собственно?

– Что значит – кто я такой?

– Да то и значит! По-моему, вполне корректно я свою мысль выразил. У вас ведь вопроса даже не возникло, кто вы такой, собственно, кто именно сейчас эту пирамиду видит? Как вы тут оказались, кто все эти люди вокруг вас, зачем вы здесь и почему – разве вы себе в тот момент такие вопросы задавали?

– Нет, – Игорь Сергеевич даже задумался, но потом отрицательно помотал головой. – Нет, пожалуй, не было у меня в тот момент таких вопросов.

– Конечно, – рассмеялся Павлик. – Но тут удивительного, в принципе, ничего нет. Такими вопросами на самом деле почти никто не задается! А ведь сон, если я правильно помню, тревогу у вас вызвал? Чувство дискомфорта от того, что что-то сделать нужно, а что именно – вы и понятия не имеете. Правильно?

– Да, чувство тревоги точно было, – его собеседник нахмурился. – И тревога была, и дискомфорт. Нельзя сказать, чтобы мне что-то там угрожало откровенно, но тревога, вы правы, явственно ощущалась. Я бы сказал, что вот как раз непонимание мое – что именно я сейчас сделать должен – эту самую тревогу и вызывало…

– Конечно, – хмыкнул Павлик. – Но ваш сон – семечки еще, по большому счету. А вот с моим – тут все на порядок хуже и сложнее. У вас только легкий дискомфорт и тревога неясная, а у меня – ужас смертный и безнадега полная! Фактически, – он помрачнел, – я на том поле-то вообще чуть разумом не двинулся! Это я про воспоминания, которые потом были, а про то, как я всеми остальными становиться стал: девочкой той, мамой ее, фрицем на колокольне – и молчу даже! Пока речь только про ощущения мои на поле том, перед последней атакой. А ведь у меня, Игорь Сергеевич, вообще вопроса ни разу не возникло: «А кто я такой, собственно?» Я же не спрашивал себя, как я на поле том оказался да почему… У меня ведь, как и у вас, только одна мысль пульсировала: что мне сейчас что-то делать придется. Причем, известно, что. В атаку идти, на смерть. Грудью на очередь, – Павлик помрачнел еще больше, а потом внезапно встрепенулся. – Мне же тогда вполне и того хватало, что что-то есть. То есть, я имею в виду, хватало, что есть поле то, пулеметчик на колокольне, очередь его, ребята, в траве лежащие. Я же знал, – он выделил интонацией «знал!», – кто я такой! Но ведь это знание, как события потом показали, не стоило и гроша медного! Я же не Игорь Смирнов оказался! И я сейчас именно на этом и пытаюсь ваше внимание заострить, именно на этом моменте. Мы всегда знаем, кто мы такие, или, – саркастически хмыкнул он, – думаем, что знаем! И мы себе этот вопрос – «А кто, собственно, я такой?» – ни разу не задаем! Нам нашего знания, – он снова выделил слово «знание» интонацией, – вполне хватает! И вот что в итоге получается, если начать с этим вопросом по-настоящему разбираться: нам всегда достаточно того, что вокруг нас что-то есть. Достаточно того, что происходит что-то. Люди ведь как рассуждают, – теперь молодой человек уже весьма язвительно улыбался. – Есть что-то вокруг – уже хорошо! Происходит что-то – уже здорово! У других, дескать, все не так позитивно, как у нас пока. Вон, дескать, Вася-сосед еще вчера на гармони играл и морду бил другу Сереже, с коим вместе самогон бухал, а теперь лежит бездыханный. И ни гармонью не интересуется, ни мордой Сережиной, заметьте! Потерял, одним словом, Вася интерес к жизни, вместе с жизнью, естественно! И глядя вот на такое, людям вообще не до всей этой саморефлексии. И вопросы эти проклятые: «А кто я такой, собственно?» да «Что происходит со мной?», и уж тем более «Почему происходит все это со мной, а не с кем-нибудь?» – они людей давно, в принципе, интересовать перестали. Происходит что-то – уже хорошо, и не фига себя вопросами разными бестолковыми терзать! Радоваться нужно, пока с тобой еще хоть что-то происходит, – вот так, примерно, люди нормальные и рассуждают. Есть самогон – бухай, есть гармонь – играй, есть друг Сережа с мордой целой – разбей ему морду, оставь свой след в милицейском протоколе! А саморефлексия – удел лохов без гармони и самогона! Нечего им бухать, некому клюв начистить – вот и начинают, мол, себя разными вопросами мучить типа «А кому это, собственно, бухать нечего?», «А у кого это, если разбираться начать, гармони нет?», «Почему у меня – нет, а у всех других – есть?». Для нормального персонажа такие вопросы – пустая трата времени, как сами понимаете. Нормальный гражданин как рассуждает? Нет гармони – нечего терзать себя понапрасну! Отбери у того, у кого она есть. И рожу еще набей, восстанавливая историческую справедливость!

– А что тут не так? – Игорь Сергеевич усмехнулся и пожал плечами. – Вполне логичное поведение.

– Правда? – Павлик хмыкнул. – С одной стороны, да, конечно. Все логично, если особо не задумываться над происходящим. Но когда у меня сны эти начались, а потом и церемония произошла, то мне после этого ни минуты логичным не кажется, что я себе подобных вопросов не задавал. Я вдруг осознал, – он горько усмехнулся, – что на главные вопросы жизни я ответов-то вообще не искал! Уверен был, что знаю я ответы эти! И меня все что угодно интересовало, кроме вот этих вопросов, которые самыми главными и оказались в итоге.

– А почему вы эти вопросы самыми главными считаете?

– Как это – почему?! – вскрикнул Павлик и, забыв обо всем на свете, развернулся к собеседнику, отчего «Гелендваген» тут же резко вильнул на дороге. Чертыхнувшись, он выправил автомобиль. – Как это – почему?! Да вы сами посудите: если бы я знал, что я вовсе и не Игорь Смирнов, которому прямо сейчас на пули бежать, я что, ужас смертный испытывал бы? Мучения адские на поле том проклятом? Если бы я знал, что все это сон просто, наваждение, стал бы я всю гамму чувств, такую богатую, переживать? Да нет, конечно! – он пожевал губами. – И ведь схожая ситуация всегда, везде и во всем: мне кажется, что я знаю, кто я такой и что происходит. И раз знаю, значит, и вопросы эти задавать себе не нужно. А нет вопросов – нет и ответов, а есть мучение сплошное от наваждений разных, которые, как реальность, становятся. Только становятся все эти наваждения реальностью, заметьте, исключительно потому, что я, как дитя малое, своим знаниям липовым верю!

– Слушайте, Павел, – Игорь Сергеевич усмехнулся. – Ну а что изменилось бы, если бы вы вдруг поняли, что вы – Павел, который сейчас в кровати спит? Вот что кардинально измениться могло?

– Как это – что? Да все изменилось бы! В один, причем, короткий и ослепительный миг! Вы сами подумайте: снится вам кошмар какой-то, вы мучаетесь, страдаете, разумеется. А почему? Да потому, что вам все это настоящим, реальным видится! А если вы знаете, что чудища из кошмара – химера обычная, порождение разума вашего, омраченного проказой неведения, разве вы переживать по этому поводу всерьез станете? Да нет, конечно!

– Почему – проказой неведения?

– Так вы же не знаете, что все происходящее – сон? Значит, в неведении и находитесь! Вот проказа неведения ваш разум и поразила: вы все за чистую монету принимаете, а потом мучиться начинаете от кошмара. А если бы вы узнали вдруг, осознали, что все происходящее – сон, разве вы облегчения не испытали бы? И смерть, даже если убивают вас в кошмаре вашем, разве пугала бы вас? Нет, конечно! Вы бы знали: убьют меня сейчас, сукины дети, а я проснусь! И снова живой и невредимый! Вот и выходит, что знание себя – самое фундаментальное знание и есть! И самое необходимое для человека!

– Ну, Павел, – протестующе покачал головой Игорь Сергеевич. – Не совсем удачный аргумент, как мне кажется, вы привели. Вы же сейчас про сны говорите, а мы все-таки в жизни реальной живем. У нас же жизнь не во сне проходит?

– Знаете, что, – хитро улыбнулся молодой человек. – Тут я вам сразу могу возразить, причем, по нескольким пунктам. Во-первых, вы опять разграничение проводите между снами и жизнью реальной…

– А что, разве это не логично?

– Да нет, конечно! Мало того, что нелогично, это и некорректно еще. Вы опять в ловушку слов попались. И в этой ловушке, как я вам доложу, почти все люди от рождения до гробовой доски находятся. Люди ведь как рассуждают? Дали чему-то название, навесили ярлык на явление – и все, дело в шляпе! Дальше, мол, ясно уже всем и понятно. Вот вам, кстати, и лучший пример – сны и реальность. Я же вам говорил уже: здесь самое главное – от магии слов избавиться! Вы сны почему нереальными считаете? Правильно, потому что вы просыпаетесь! Но лишь потом уже, после пробуждения, вы понимаете, что просто сон видели, а когда он вам снится, это реальность самая настоящая и есть! И реальнее нее для вас в тот момент ничего нет и быть не может! И для вас, то есть для сознания вашего, никакой разницы между реальностью, как вы это называете, и сном не существует. Нет для сознания никакой разницы, пока оно что-то воспринимает. А сознание ваше – так это же вы и есть! Без сознания, как мы говорили уже, никакого Игоря Сергеевича нет. И окружающего мира нет. А когда что-то есть, так сознание это сразу же реальностью считать начинает и не сомневается, заметьте, в ней. Ни разу не сомневается! – Игорь Сергеевич хотел что-то возразить, но не успел. Павлик радостно закивал. – Знаю-знаю! Вы мне сейчас начнете говорить, что снов вы почти не видите, а из-за одного какого-то там сна и напрягаться не стоит, так ведь? – его собеседник улыбнулся и кивнул. – И этот ваш аргумент, уж извините, неведение ваше выдает!

– Невежество, вы хотели сказать? – уточнил Игорь Сергеевич добродушно.

Павлик дипломатично пожал плечами и улыбнулся.

– Как ни назови, суть-то одна. Я, кстати, в ресторане вам уже немного осветил вопрос этот. Так вот, с точки зрения науки, если вопрос рассматривать, так вы из восьми часов сна как минимум четыре часа сны разные видите. Я вас сейчас точно не скажу – цифры не вспомню, но когда мы спим, у нас две фазы чередуются: сон со сновидениями и сон без оных. Во второй фазе – фаза медленного сна она называется – вообще ничего нет. Хотя, – он усмехнулся, – это не совсем так, если уж копаться начинать. Но вот в первой фазе – а она по продолжительности больше, по-моему, – у вас каждую ночь полноценный трэш творится. Причем, снов за одну ночь – до фига и больше, я уверяю. А то, что не помните вы их, так то уже вопрос отдельный. И каждый сон – жизнь маленькая для вас. Реальная, заметьте, на все сто процентов! Если грубо говорить, то у нас и днем полноценная жизнь, и ночью. Ночью, кстати сказать, даже не одна жизнь, а несколько. И ночью мы никогда не сомневаемся в происходящем, согласитесь же, и все, что происходит с нами во сне, за чистую монету принимаем. Впрочем, днем точно такая же картина. Вот поэтому я и говорю: знание себя и есть самое главное знание!

– И все-таки, – Игорь Сергеевич покачал головой, – не вполне я понимаю, что изменится, если вы вдруг поймете, что вы – Павлик, который в кровати спит? В практическом плане, я имею в виду, изменится…

– А почему это я – Павел, который в кровати спит?

– А кто же тогда? Это же вам же сон снился, что вы Игорем Смирновым были, когда на поле лежали…

– А почему это я – Павлик, которому сон про то, что он Игорь Смирнов снится? А почему я не тот, кому снится, что он Павлик, которому снится, что он Игорь Смирнов? И заодно, кстати, снится, что он – это все остальные? Остальные – это и девочка та, которую солдатня эсесовская на части рвала, и мама ее, которую там же лопатами насмерть забили… Старшина наш – Карпатый Иван Кузьмич, Сережа Логинов, бабушка его… Я же всеми ими был! Фрицем Хаманном, близняшками его, женой… А дальше – я же рассказывал вам – там же еще миллион персонажей разных! Я ведь всеми ими был и мог, как потом понял, в каждый момент жизни их погрузиться, каждую жизнь заново прожить! С чего же это тогда я Павликом получаюсь?! Почему вы решили, что я – Павлик, которому все эти сны снятся, а не тот же Игорь Смирнов, который на поле навсегда остался и который сейчас сон видит, что он – это Павлик?

– Знаете, что – собеседник деликатно улыбнулся. – Вы, Павел, на мой скромный взгляд, абсолютизируете сон ваш.

– Что-что? – удивился Павлик. – Что я, говорите, делаю?

– В абсолют возводите сон свой. За некую окончательную истину его принимаете, на которой можно дальнейшие концепции возводить. Это же все-таки сон был. Пусть не совсем обычный, согласен, пусть яркий очень, но это ведь сон просто! И оснований, как мне кажется, нет всякие разные сложные конструкции на базе этого, пусть и необычного, сна строить.

– Со-о-он, – с кривой улыбочкой протянул молодой человек. – Знаете, Игорь Сергеевич, вы, по-моему, так и не поняли ничего. Не обижайтесь уж, пожалуйста, но говорю, как есть. Вы, я так подозреваю, до сих пор мой сон обычным считаете. И свой, наверняка, тоже, про пирамиду который. Тут я вам ничего доказывать не собираюсь – как говорится, каждому по вере вашей, – он усмехнулся. – Только это ведь не просто сон обычный. Это совсем другая история, если вам, конечно, мнение мое интересно. Впрочем, и вас понять можно: столько лет с парадигмой прожить, что вы якобы вот это и есть, – он кивнул в сторону своего пассажира. – В смысле тело, две руки, две ноги, голова, два уха, в голове – мозг, в нем – сознание. Вы – тело, вокруг – мир окружающий, внутри – другой мир, богатый и внутренний, – Павлик улыбнулся. – Мне с вами отдельное удовольствие беседовать, потому что я сразу себя вспоминаю прежнего. Я ж до экспириенса того, с доном Крескеньсиои, точно так же и рассуждал, как вы. Только вы еще мягко себя ведете, интеллигентно. А я-то максималист известный, – он с ернической усмешкой погладил себя по голове. – Да и нетерпим я был к мнениям чужим, как впоследствии оказалось. Ничего нового принимать не хотел, да и не мог, кстати, – он тяжело вздохнул. – И я сейчас вас действительно очень хорошо понимаю. Вы не поверите, насколько хорошо, – он улыбнулся. – Только у вас еще больше багажа жизненного. Опыта то есть. И вам еще сложнее принять то, о чем мы тут сейчас разговоры ведем. Да и опыт личный в таких делах решает все на сто процентов. Если бы вы окунулись в то, что я тогда пережил во время церемонии моей, у вас бы последние барьеры рухнули, и все, о чем я вам сейчас сказать пытаюсь, для вас очевидным стало б.

– Возможно, – собеседник Павлика заулыбался. – Но ведь опять – точно такая же история: ведь вы свято верите, что опыт тот вы реальности пережили, хотя сами признались, что под веществами все происходило! Я-то порылся немного в истории вопроса, – Игорь Сергеевич снова улыбнулся, – и не могу сказать, что энтузиазм ваш разделяю. Грибы-то те наука галлюциногенными считает! А если вы галлюцинации за истину окончательную приняли? И нагородили себе невесть чего на ровном месте? Вы об этом не думали?

– Охренеть! – восторженно расхохотался Павлик. – Охренеть можно! Ладно, допустим, правы вы, и весь экспириенс мой – галлюцинации! А чего ж вы в таком разе его повторить решились? Мы-то с вами сейчас вот зачем едем церемонию проводить? У вас же, насколько я понял, вопрос к себе назрел глобальный? Так вы что, в своем вопросе при помощи своих же галлюцинаций разбираться собрались?! – он прыснул. – Вы меня через раз в непоследовательности обвинить пытаетесь, но моя непоследовательность – сама последовательность после того, что вы сами сейчас демонстрируете! То утверждаете, что все это галлюцинации мои, то просите церемонию вам устроить! Логика-то где?

На эту тираду пассажир неопределенно повел плечами.

– Я, во-первых, ничего пока не утверждаю. Я вам сейчас говорю, что я по этому вопросу в источниках открытых нашел. А во-вторых, мне самому интересно разобраться, что к чему. Свой собственный опыт получить, свое собственное мнение составить.

– Угу, свой, значит, собственный опыт… И вы мне после этого говорите, что это я отчаянный человек? После того, как вы собираетесь на личном примере убедиться – галлюцинации это или другое что-то? Ню-ню! – Павлик хлопнул себя по колену. – Охренеть можно! Вы, я чувствую, что-то еще нарыли, раз все-таки решились на действо такое подозрительное? Если б вы только про одни галлюцинации начитались, вам никакого смысла на церемонию ехать и не было б!

– Много разного пишут, – уклончиво пробурчал Игорь Сергеевич. – Но я, как уже говорил, старый материалист. Меня только фактами железобетонными убедить можно.

– Фактами? Будут вам факты! Неизвестно только, что вы с этими фактами делать потом будете. Я вам уже свое мнение озвучил: ломка парадигмы мировоззренческой – процесс весьма и весьма болезненный.

– Да с чего вы взяли, что у меня какая-то там парадигма сломается? – пожал плечами собеседник. – Почему сразу ломка-то?

– Из опыта собственного исхожу, – Павлик с усмешкой покачал головой. – Я вас уверяю: я еще ни разу не видел, чтобы после подобного экспириенса человек прежним остался. Глобальная ломка будет, как у меня, или так, полегче все пройдет – конкретнее уже не угадать, но вот то, что мир после этого для вас прежним не останется – это я вам рупь за сто даю!

– Посмотрим, – Игорь Сергеевич усмехнулся. – Поживем, как говорится, – увидим!

– Увидим! – Павлик усмехнулся и ловко обогнул очередную выбоину на дороге. – Увидим обязательно! Я еще раз вам советую подумать как следует. Я ведь не шутил абсолютно, когда говорил, что прикосновение тайны убить может! Это не метафора дешевая, как бы вы подумать могли, а суровая проза жизни, как мой личный опыт показывает.

– Но вы-то живы? И здоровы, как я вижу…

– Это с какой стороны посмотреть. Если чисто внешне судить, так да – жив и здоров. Но того Павлика, который до снов этих и церемонии первой был, его больше нет. Форма одна осталась, видимость… А смысл церемонии как раз и есть в том, чтобы старое все умерло. Новое родиться может только тогда, когда старое напрочь отомрет. Старый Павлик-то на поле том остался, и в воспоминаниях тех, когда его по жизням чужим размазало. А что теперь на его месте – одному богу известно. Впрочем, тут ведь и с практической точки зрения не все гладко, я вам доложу. Не факт, Игорь Сергеевич, что вас ваши прежние игрушки интересовать будут, если конкретно ваш экспириенс глубоким и сильным получится. Я именно поэтому вам и сказал: старое умереть с концами может. И кончится аллигатор московский, – он усмехнулся. – Потеряете интерес к бизнесам своим, бывали уже такие примеры…

– Что, правда? – Игорь Сергеевич скептически улыбнулся. – Прямо вот так – возьму и потеряю?

– Зря смеетесь, – Павлик оставался предельно серьезен. – Я же говорю вам: было такое на моей памяти.

– Так поделитесь!

– Поделиться?.. – Павлик задумчиво нахмурил лоб. – Не знаю, стоит ли…

– Сказали «а» – говорите «б», – его собеседник рассмеялся. – Знаете, вы, как ловкий зазывала, уж не обижайтесь только, что товар свой демонстрирует! Как специально интерес накручиваете к своим рассказам. Да и опять же, – он улыбнулся, – грех не предупредить об опасности грядущей, если таковая имеется…

Павлик задумчиво пожевал губами и вдруг хмуро улыбнулся:

– Вообще-то, примеров – тьма. Из моего собственного опыта, я имею в виду. И грустные есть, и веселые. Есть и совсем нехорошие, но в принципе и примера отца Фармазона вполне достаточно, чтобы масштаб воздействия тайны на личность оценить.

– А-а-а, это тот святой отец, про которого вы рассказывали? А что с ним случилось, с отцом-то этим? Вы ему парадигму мировоззренческую порушили?

– Порушили, – несколько мрачно кивнул головой молодой человек. – Не скажу, чтобы конкретно я, но моя вина, конечно, в этом есть.

– Так что случилось-то с ним? С отцом этим вашим? Ну ладно, – Игорь Сергеевич с улыбкой отмахнулся от готового уже излиться потока возражений. – Пусть не вашим, а своим собственным. Что произошло-то в итоге? Каким образом отец святой с тайной соприкоснулся?

– Я уже сказал, что моя вина в том имеется, да, но, вообще-то, это Василия работа…

– Какого? Того самого вашего приятеля, что нас в Соколе ждать будет?

– Его, – мрачно кивнул Павлик. – Он, демон, в принципе во всем виноват, если уж руку на сердце положить. Но тут еще, вы не смейтесь только, и тетушка свою лепту внесла. Я, кстати, глядя на эти синхроничности, все настороженнее к тетушке относиться начинаю. С виду – тихий и мирный человек, но через ее благие намерения уже не один персонаж эту самую парадигму мировоззренческую себе порушил…

– Даже так? А ведь и не скажешь… – Игорь Сергеевич явно забавлялся, подначивая молодого спутника. – От Людмилы Константиновны я подобного ожидать ну никак не мог!

– Да и никто не мог. Отец Фармазон, кстати, в первых рядах, полагаю, удивлялся…

– Да не томите уже, Павел! Что там случилось-то?!

– На даче это у нас случилось, – Павлик почесал затылок. – Год назад, наверное. Тоже летом, кстати. Тетушка с отцом Фармазоном в гости к нам заехали. Там храм у нас рядом старый, вот они – тетушка с отцом Фармазоном – по своим каким-то делам туда ездили, а на обратном пути к нам заскочили. А ко мне как раз Василий в гости нагрянул. Мы с ним без особого повода-то и увиделись. Приехал он, мяса привез, вот и сидели себе спокойно за шашлыком. За жизнь говорили, историями разными друг друга развлекали, а тут – нежданчик такой. В виде тетушки с отцом святым. А у нее, я вам доложу, видимо, план коварный в сей момент вызрел. Она же постоянно всех спасти пытается, а меня – в первую очередь. А потом она же верующая, и на силу слова божественного, как понимаю, очень великие надежды возлагает всегда. Я отца-то этого пару раз мельком только и видел. Здрасьте-здрасьте, что называется, не более, а так уже в полный рост познакомились, как в народе говорят. Тетушка, сдается мне, мамулика застать хотела, да разминулись они. Мамулик в Москву рванула, а тут – эти. Тетушка, в смысле, с отцом святым. Ну нет мамулика – что делать? Сели, попили чайку, а она вдруг собираться начала быстро. Вы, говорит, сидите тут, разговаривайте, а мне, дескать, ехать срочно надобно. А отец Фармазон этот и не против вроде как на природе чуток зависнуть. Поломался для приличия, да и согласился. С удовольствием, говорит, посижу, подышу свежим воздухом и с отроками молодыми побеседую, чем дышит, мол, поколение мятежное и безбожное, изучу. Для полноты картины, ему это, видите ли, необходимо. Вот и изучил… – Павлик помрачнел еще больше. – Мне-то он вообще не интересен был, а Василий мой как заново родился прямо. Впрочем, – он усмехнулся, – они, как два сапога из одной пары, оказались. Отец Фармазон, я имею в виду, и Василий – что братья, прямо, родные! Отец Фармазон, кстати, сразу заявку на победу сделал, стоило только тетушке уехать. А нет ли у вас, говорит, отроки, «Кагора», к примеру, под мясо это замечательное? Я ему объяснил, что «Кагору» вот нет, а коньяка бутылка очень даже есть. Думал, откажется. Жара все-таки на улице, а ему, похоже, по фигу было, чем сознание расширять. Давайте, отвечает, отроки, свой коньяк! Ну, я бутылку и принес, – Павлик усмехнулся. – Так он, не поверите, за час эти ноль пять и засандалил! Причем, что характерно, ни в одном глазу у него! Будто воду пил родниковую. Щеки только маленько раскраснелись, да в глазах огонек какой-то неземной зажегся. А потом, видимо, вдохновение на него накатило, и начал он нам лекции читать про мир безбожный и тьму египетскую, что на людей неразумных напала. Нету, вещает он, значит, в людях веры настоящей, одни фарисеи, дескать, вокруг! Ни доброты, говорит, не видно, ни любви, только злоба и склока сплошная! И живут люди во мраке душевном, и умирают точно так же! Вот он нам всякие такие песни и пел, с максимально возможным энтузиазмом. А чего ему не петь-то, – Павлик покрутил головой, – после ноль пяти, за раз окученных? Знамо дело: после такой ударной дозы в ком хочешь энтузиазм проснется! Он и нам предлагал совместно с ним махануть, но мы отказались. Я так-то редко пью, – он искоса поглядел на невозмутимое лицо слушателя, – а у Василия другие методы для расширения сознания имеются. Вот мы сидим трезвые, его слушаем. А он разошелся: давай дальше нам правду-матку суровую резать! В пастырях, говорит, божьих вся проблема-то, вот что оказывается! Нет в них самих веры, и энтузиазма настоящего нет. Слабы, понимаете ли, стали люди. А ему, дескать, только дай материал для работы – в один миг он искру божественную в душе заблудшей зажжет. Потом начал ко мне приставать с идеями своими позитивными. Я тогда еще и подумал, что тетушка его попросила на меня силу слова божьего обратить. Давай, говорит, отрок, бросай дурь свою и открой глаза для чуда вечного, для любви неземной и божественной! А после призывов этих своих благообразных начал батюшка про скоротечность момента текущего рассказывать! – он рассмеялся. – Это он-то и мне! Нет, говорит, времени ни у кого для неверия и малодушия! Грозный враг, верите ли, уже на пороге и в дом стучится. Вот и батюшка их какой-то еще вчера живее живехонького был, а потом в один момент и помер. И глядя на это, вещает, всем нужно в едином порыве забить на блуд весь земной и в Царствие Божие – стройными рядами! Не то, грозил, как с батюшкой тем, будет – помрете, дескать! А я его возьми и спроси: а точно ли батюшка их помер? Так тот обиделся даже: какие сомнения, мол, быть могут! Точно помер! Вот тут я маху-то и дал, – Павлик тяжело вздохнул. – Я ж вам в офисе кратко уже рассказывал про эту чудесную и эпохальную беседу. Мне бы тогда, конечно, в тряпочку молчать да поддакивать отцу этому, но я же, сцуко, неугомонный! Спрашиваю его: «А каким таким загадочным макаром батюшка ваш помер, если душа-то его – вечная и смерти ни разу не подвластная?!» А тот в ответ мне: «Да, душа, она вечная, конечно, но батюшка-то помер ведь тем не менее!» От этих слов я когнитивный диссонанс словил не на шутку, – он покрутил головой. – Да и любой, по-моему, точно такую же реакцию бы испытал. Как это, говорю, душа – вечная, а батюшка – помер? Кто ж жил-то в результате, объясните, мол, отец святой? Его, кстати, не поверите, отец Иммануил в действительности зовут, батюшку того. Папа его, как он потом раскололся, философией увлекался в институте вот и назвал сына соответствующе. И, если на последующие события смотреть, судьбу чаду своему накрепко и вполне себе однозначно определил. Но это отвлекся я опять, – он махнул рукой. – Короче, я его дальше пытать и продолжил со всем возможным пристрастием: кто жил-то в итоге у вас, говорю, – батюшка, имеется в виду, или душа его? А этот крендель мне на голубом глазу и отвечает: оба, дескать, жили! И батюшка, стало быть, жил, и душа его! Тут я, честно говоря, озверел маленько. Зачем же, спрашиваю, они двое-то жили? И каким образом, объясните уж, жили они? Открой мне уже глаза, пастырь божий, а иначе у меня ум за разум заходит!

Игорь Сергеевич, с интересом слушавший Павликову речь, громко расхохотался. Тот кисло улыбнулся и покачал головой:

– Да какой уж тут смех-то? Тут грех ведь один сплошной! Но мне бы помалкивать в тряпочку и не провоцировать миссионера этого неугомонного, так ведь нет! Ответь, говорю, кто из них жил-то, из этих двоих? Кто опыт бытия-то получал, собственно, – батюшка ваш или душа его эта загадочная?

– И что отец Иммануил? Ответил?

– Угу. Со всей пролетарской прямотой и ответил. Но вначале, кстати, спросил: а нет ли у вас, мол, отроки, еще зелья целительного? Это он коньяк в виду имел, – Павлик улыбнулся. – Но у меня на даче никаких заначек не имелось никогда, а ехать никуда не хотелось особо. Да и потом, подумал я, сейчас ему пузырь еще организуешь – точно никогда отсюда уже не выкуришь, а потом, глядишь, еще крестовым походом по соседним участкам пойдет! Обращать огнем и мечом в веру свою… А у нас там народ серьезный, – Павлик почесал нос. – Замотыжить могут без разговоров лишних и вопросов, чтобы не смущали умы неготовые проповедники разные, да еще и в разгар огородно-полевого сезона… А тут Василий-то и вылез со своими специфическими средствами… Есть, говорит, святой отец, зелье. Не жидкое только, но границы сознания расширяет лучше любого «Кагора»! И достает косяк размеров гигантских…

– Кого достает? – Игорь Сергеевич перестал улыбаться и покрутил головой в недоумении.

– Не «кого», – вздохнул молодой человек, – а «что». Косяк он достал, Игорь Сергеевич. Ну Санты-Марии предложил отцу Фармазону покурить.

– Санта-Мария? А это что еще такое?

– Господи… – тяжело вздохнул Павлик. – Ну Марья Ивановна это, как в народе говорят. Или конопля, если хотите…

– А-а-а, – понимающе усмехнулся его собеседник. – Вот оно что…

– Именно. Вася-то совсем не пьет алкоголя, а вот к Санта-Марии у него отношение очень теплое и особенное. Он и растит ее сам, разговаривает с ней. Музыку ей, не поверите, ставит, пока она сил набирается. Лучше всего, говорит, она мантры разные воспринимает. Я уж не знаю, сколько в этих словах правды, но от одной затяжки, как сейчас помню, я чуть рассудок не потерял. Это как раз та самая была, которая у него под мантры росла под индуистские. Говорят, в Голландии научились атомную траву выращивать. Чушь все это, я вам доложу! Вот у Василия она точно атомная. Я как сделал одну затяжку, так себя горшком цветочным ощутил немедля. И в таком дивном состоянии пару часов провел, пока двигательная активность не появилась…

– И вы курите? – Игорь Сергеевич смотрел с веселым интересом.

– Редко очень, – пожал Павлик плечами. – У меня к Санта-Марии особенное отношение. Для релаксации, как многие сейчас делают, я курить не люблю. А вот на церемонии если, на лоне природы и у костра – можно вполне. Для меня, Игорь Сергеевич, Санта-Мария – это растение силы со всеми вытекающими последствиями. Вот я стараюсь с ней очень близких отношений-то и не выстраивать, чтобы она не начала мной рулить да командовать! А Василий с ней – «на ты». Я ему сколько раз говорил, что перегибает палку он, а он мне одно талдычит: с силой, мол, можно только так! Нужно, говорит, брать ее за рога, силу то есть, и вперед – в просторы непознанного!

– А почему «растение силы»?

– Да по определению, – Павлик пожал плечами. – Это же все – растения силы. И грибы, и аяваска, и кактус мексиканский волшебный – пейот, и мухоморы, и Санта-Мария та же самая. Вы как один раз попробуете растение любое, так сразу и поймете, почему их так называют. Там же – сила сплошная! А вообще, – он усмехнулся, – это к любому растению относится, если уж начистоту. Огурцы, может быть, тоже растение силы. Только силу из огурцов взять сложнее, чем из грибов, допустим. Грибы съел – и все само собой случится, как опыт и практика показывают. Силы, обычно, полные штаны бывают. И прет она, и прет, уже думаешь, куда бы ее девать, силу эту, и как бы поток ее прекратить, а она – нет, продолжает изливаться! А с огурцами возиться нужно, работать учиться, – Павлик рассмеялся. – Это, конечно, шутки все, но в каждой шутке, как известно, только доля шутки есть. А все остальное – горькая и сермяжная правда жизни. Вот Василий отцу Фармазону этот косяк-то и предложил. Сам закурил сперва, а потом ему протягивает – причастись, дескать, святой отец! Сейчас, посулил, все чакры сразу у тебя откроются и снизойдет на тебя свет знания высшего!

– И что отец Фармазон? Неужели?.. – Игорь Сергеевич фразу заканчивать не стал и с веселым недоверием просто смотрел на водителя.

– Угу, – Павлик утвердительно кивнул. – Вначале он вроде как насторожился: зельем, говорит, бесовским, хотите воина православного взять? Не выйдет, мол! А потом как про чакры услышал да осознал, что нет у нас больше в заначке ничего, так точку зрения свою и поменял. Давай, говорит, отрок, зелье свое и смотри, как победю я сейчас зверя этого подлого и коварного!

– Прямо вот так? – Игорь Сергеевич громко расхохотался.

– Прямо вот так. Взял и такую затяжку нехилую сделал, что мне при одном взгляде заплохело, – с улыбкой заверил его Павлик.

– Победил?

– Ага, но только не сразу. Вначале сидел и молчал. Потом одними только глазами вращать принялся: по часовой стрелке, потом – против. И мне бы оставить его в покое, конечно, тогда, но уж больно завел он меня рассказом про батюшку их и душу его. Давайте, говорю, святой отец, разбираться все-таки, кто у вас там в действительности-то живет и опыт жизни получает. Если душа батюшки вашего живет, то не очень понятно, кто умереть, собственно, мог, и уж тем более непонятно, чем ваш батюшка тогда занимался. А если батюшка, как вы говорите, опыт жизни сам получал и помер сам, то совсем непонятно, зачем душа во всей этой конструкции нужна и какие она функции выполняла. Тут, дескать, кто-то один – лишний явно, про это еще Оккам небезызвестный говаривал…

– Оккам? – Игорь Сергеевич наморщил лоб. – Что-то я такое слышал…

– Разумеется, слышали. Вы же человек образованный. Про Оккама почти все слышали, по-моему, и про принцип его: не нужно плодить лишних сущностей без нужды! Вот я отцу Фармазону на эти нестыковки и указал, а он уперся. Нет, говорит, конечно, душа живет и опыт жизни получает, но и батюшка – тоже! Здесь я опять заводиться потихоньку начал, – он вздохнул. – Хотя и предупреждают: грешно смеяться над больными людьми! Вот мы с Василием и принялись его потихонечку стебать по поводу этих двоих живущих: батюшки и души его. Но он и сам, как мне кажется, уже понемногу понимать стал, что «дурку гонит». Тут всякому разумному существу ясно должно быть, что жить только кто-то один может: либо человек, либо душа его. А если они оба живут, то в таком разе уже патологоанатом нужен префронтальную лоботомию делать. Это же уже клиника серьезная, коли такие вещи да на полном серьезе говорить начинают!

– И что отец этот святой, как из положения вышел?

– А как ты из него выйдешь-то? – Павлик пожал плечами. – С такой шизофренической картиной бытия из сложившегося положения выйти в принципе никак невозможно. Это же, действительно, шизофрения полная и безоговорочная получается. Вы ведь гляньте, что у них происходит-то, у попов. Вначале про душу вечную и бессмертную талдычат, которая живет и опыт земного бытия получает. Потом начинают волосы под рясой рвать и умершего совместно с прочими добрыми людьми оплакивать. Представился, дескать, раб божий, помер бедняга! И родственники плачут, и батюшка скупую мужскую слезу пускает… А ведь тут вопрос первоочередной: а кто жил-то, собственно? Кто опыт жизни получал и каким образом? Если душа какая-то жила и опыт жизни получала, тогда ведь тело – просто одежка для той души получается, как рубаха, к примеру. Но ведь никто по поводу рубахи износившейся истерики не устраивает? Люди, конечно, с ума давно уже сходить начали, но про похороны рубахи, пусть и любимой, я ничего еще не слышал, – Павлик фыркнул. – А тут сплошное раздвоение парадигмы получается! И человека оплакивают – тело мертвое, и про душу еще что-то говорят. И что, выходит, они оба, что ли, опыт жизни получали? И тело, и душа загадочная? Ню-ню, – он ехидно усмехнулся и покачал головой. – Тут уже клиникой полноценной пахнет для всех соучастников сей позитивной мировоззренческой парадигмы.

– Вас послушать, молодой человек, так никто, кроме вас, ничего не понимает. Один вы истину видите, а остальные во мраке тотального заблуждения пребывают, причем безо всякой надежды на спасение из тьмы кромешной!

– Меня послушать, Игорь Сергеевич, – Павлик протестующе замотал головой, – так это почти никто из людей думать в принципе не умеет и даже не желает. И я вам более того скажу: это, по большому счету, нормальная ситуация. Когда люди думать над чем-то начинают, размышлять, так уже не люди получаются в итоге, а человеки! А люди-то, они все на веру принимают, как котята слепые. И лучшее тому доказательство – пример с отцом Фармазоном. Он же по роду деятельности хоть что-то знать и понимать должен, чтобы в массы свет истины нести. А какую он истину может принести, если сам, как котенок слепой? Он же, пока косяк Васин не покурил, даже размышлять связно не мог!

– А что, с косяком дело лучше пошло? – собеседник добродушно рассмеялся. – Прозрел?

– Это вряд ли, – усмехнулся молодой человек и почесал нос. – Не то чтобы прозрел, но задумался хоть на время. Когда мы его троллить-то начали с вопросом кто жил, собственно, и как, он и задумался малеха. Не, говорит, если так-то разбираться, конечно, душа батюшкина жила, а тело – батюшка то есть – оно вроде бы и не жило себе, выходит, вовсе! Но у самого в глазах – сомнения плещутся. А я его давай про душу пытать: что это такое, спрашиваю, и как живет эта ваша загадочная субстанция? Как опыт бытия получает? Посредством чего? Механизм, говорю, меня отец Иммануил, интересует! Но тут, я вам уже говорил раньше, – конфуз полный. Мычит отец Фармазон, блеет чего-то на все мои вопросы. Мы с Василием из него, как клещами, определение тянем, но максимум, чего добиться смогли, так это откровения трансцендентного, что душа – это «пес его знает, что такое, но вечное и бессмертное»! И смех, и грех, – отмахнулся Павлик, – да тут – ладно, простительно. Душе, как христиане выражаются, действительно, определения-то толком и не дашь. Не на что там ярлык повесить или бирку. Вот и у нас так же вышло. А потом давай мы его с душой дальше пытать: а что, спрашиваю, у каждого своя душа, выходит? У вас, говорю, отец святой, душа от моей как-то отличается? Конечно, говорит! Моя душа – это моя душа! А твоя, мол, отрок, – это твоя! Ну я его и спроси, – Павлик аж прыснул. – Если душа – это пес его знает, что такое, но вечное, то что же у нас в итоге-то получается? Ваша душа, святой отец, – это, выходит, «пес его знает, что такое, но вечное и ваше», а моя душа, стало быть, – это «пес его знает, что такое, но вечное и мое»? Так, что ли, говорю, отец святой, по-вашему, получается? Как одно «пес его знает, что такое, но вечное» от другого «пес его знает, что это такое, но тоже вечного» отличаться может? И в чем, интересно, эти самые, которые и «пес его знает, что такое», и «вечные», различия имеют? Меня, – он хмыкнул, – очень интересовало в тот момент, как он из этой истории выкручиваться будет. С тем, что душа – это «пес его знает, что это такое», я, в теории вопроса, согласен: вечной субстанции, ежу понятно, определения словесного не дашь. Но вот каким образом одно «пес его знает, что это такое» от другого точно такого же отличить – вот это, право слово, выше моего разумения!

– И как выкрутился отец святой?

– Фарисей ты, говорит, отрок! – Павлик расхохотался. – Впрочем, он уже говорить с трудом мог в тот момент. После Васиной травы некоторые вообще молчат по нескольку часов, так что отец Фармазон еще приличным бойцом себя показал. Но пылу в нем уже поубавилось. Сидит, на куст жасмина смотрит, а глаза – добрые-добрые! И забавлять его, видно, все окружающее начало. То бутылку коньяка в руки взял, начал мир через нее разглядывать, то ложечку чайную в пальцах крутит да хихикает. Втыкает, короче, понемногу в благость мира окружающего святой отец и лепостью необусловленной наслаждается. Я смотрю: такое дело – сходил, калейдоскоп ему принес…

– Калейдоскоп? – удивленно рассмеялся Игорь Сергеевич.

– Его, – Павлик усмехнулся. – Клевая, между прочим, штука. Вот я ему его и дал, а у него аж слезы на глазах от радости выступили! Вцепился в девайс, аки утопающий в круг спасательный, и пропал с концами! То на солнце посмотрит, то – на жасмина куст. Хихикает, улыбается, но молчит. Потом его отпускать потихоньку начало, и тут за него Василий взялся. Как, говорит, святой отец к Кришне относитесь? Тот, не поверите, всю благость и лепость в один момент и растерял. Как давай плеваться да ногами топать, дым из ноздрей повалил! Блуд, говорит, это и дурман для отроков непросвещенных! Нету, говорит, никакого Кришны, не было и не будет! И не говорит, даже, а рычит, точнее уж. Реально лев форменный: борода дыбом, глаза кровью налились… А Василий ему – свое: Кришна, говорит, живее всех живых, и вообще, дескать, между первым космическим кораблем и вторым перерыва глобального быть не должно! Бах! – второй косяк из кармана тянет. Ну отца Фармазона-то уже и уговаривать особо не пришлось. Он, как выяснилось, человек увлекающийся. И они второй «взорвали»… А потом, – Павлик помрачнел, – у меня срочный звонок на телефоне нарисовался. В Москву рвать нужно, причем – немедля. Я хотел этих двух с собой захватить, а оно – без малейшей возможности. Василий из кармана варган достал и начал батюшке показывать, как играть на нем. У того, не поверите, глаза совсем нехорошим огнем засветились. Варган ухватил, несколько минут к нему приноравливался, а потом такое выдал, как будто алтайским шаманом в прошлой жизни был! Василий бубен еще притащил… И с этого замечательного момента они оба окончательно сгинули. Отец святой на варгане наяривает, Василий с бубном вокруг танцует… Ну куда таких в Москву? Не ровен час, остановят на дороге, так в дурку сразу всех оптом сдадут, сие великолепие увидев. Вот я Васе инструкции выдал: где ключи, как дом запереть… Ну и в Москву рванул…

Павлик помрачнел и надолго замолчал, наверное, от пресса воспоминаний о днях минувших, но его благодарный и заинтересованный слушатель на мхатовскую паузу, судя по всему, был не согласен и прекратил ее немедля, из вежливости помолчав от силы лишь секунд десять.

– И что? Дальше-то что было?

– Дальше-то? Дальше беда случилась, – Павлик помрачнел еще больше. – Хотя подробности-то уже много позже во всей своей красе и в полном объеме проступили. Они же, эти два кренделя, что удумали? Василий отцу Фармазону предложил глаза на мир окружающий открыть, и так открыть, чтобы мир совсем небывалыми красками в один короткий и ослепительный миг расцвел. А тот, как Василий потом рассказывал, спрашивает: что, дескать, еще сильнее расцветет мир, чем сейчас? А Василий ему в ответ: это, говорит, отец Иммануил, вообще тень бледная, а не краски! А вот ежели, мол, до берлоги моей доберемся, там все и увидишь воочию! Ну долгих уговоров не потребовалось, понятное дело. Так они и рванули в Москву: на автобусе, с бубном и варганом…

Игорь Сергеевич оглушительно расхохотался, на что Павлик лишь мрачно покивал:

– Угу… Это сейчас смешно, а как их не повязали тогда, сам диву даюсь! Вы себе представьте только пару эту! Один в рясе, бородатый и на варгане фигачит, как шаман потомственный, второй с бубном вокруг него приплясывает и «Харе Кришна!» поет. Но ничего – добрались без происшествий вроде бы. Единственное, Василий рассказывал потом, еле оттащил он отца Фармазона от гопников каких-то. Это уже в Москве было, недалеко от Васиной берлоги. Гопники эти над ними смеяться вздумали, а это, – он криво ухмыльнулся, – реакция вполне логичная, кстати. Тут любой нормальный человек смеяться начал бы, со слезами, конечно, вперемешку. А отец Фармазон озверел сразу, и – в бой! Глаза, как Вася уверял, кровью налились, дым из ноздрей, чуть ли не копытом землю роет… Короче, чистый Конек-Горбунок вместо служителя культа перед гопниками возник. И давай им втолковывать, что прямо сейчас этот варган им в задницы будет засовывать, всем по очереди причем. А потом, если кому мало покажется, еще и бубен туда же определит! Гопники вроде бы хотели поначалу вызов принять, но батюшка принялся крест с шеи стаскивать с явной целью в конфликте назревающем его использовать. А отец Фармазон, кстати, – Павлик усмехнулся, – мужик не очень-то мелкий, если уж так говорить. А скорее, даже крупный мужчина вполне. И когда вот такой бородатый демон начинает крест с шеи снимать, да явно не с мирными целями, тут уже не только гопник нормальный испугается, а вообще любое разумное существо подальше держаться предпочтет! Гопоту в миг сдуло…

Игорь Сергеевич смеялся беззвучно, только слезы вытирал. Павлик искоса посматривал сначала, а потом, не выдержав, тоже расхохотался.

– Согласен, картина маслом, конечно. Репин был в тот момент нужен, или Шишкин какой-нибудь. «Отец Фармазон, изгоняющий бесов из гопников»! Не картина, а находка получилась бы. Короче, добрались они до дома Василия, и там-то беда и произошла, – он снова помрачнел и надолго умолк, сосредоточенно уставившись на дорожное полотно.

– Не томите, Павел! Что там случилось-то?

Павел неопределенно покрутил головой, тяжело вздохнул и помрачнел еще сильнее, хотя, казалось, это было просто невозможно.

– Дальше-то? А дальше, Игорь Сергеевич, случилась психоделическая дефлорация отца Иммануила…

Конец фразы утонул в громовом хохоте. Смеялся Игорь Сергеевич долго. После чего он утер слезы, прокашлялся и немного утомленно помотал головой, с трудом переведя дух.

– Ну вы даете, молодой человек! Вы же меня чуть не угробили… Даже живот свело, – он снова коротко хохотнул и действительно со стоном схватился за бока. – Нет, все – не могу больше! Господи, за что это вы так категорично-то? Точно, максималист!

– Я-то? Да упаси меня Орел наш Говинда! – Павлик протестующе замотал головой. – Вы вот меня все в каком-то максимализме упрекнуть норовите, а в действительности дело-то в другом совсем! Я же просто суть вещей и явлений передать точно хочу, без вуалей разных и красивостей…

– Да почему ж строго-то так?

– А как еще это назвать? – Павлик удивленно пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги. – Это ведь опять принцип аналогии рулит: «Как вверху – так и внизу, как внутри – так и снаружи». Тут, Игорь Сергеевич, все, как у нормальных людей. Сами судите… Вот когда у девушки самый первый раз с молодым человеком случается, это ведь тоже по-разному назвать можно. Если свечи горят, в цветах все утопает, простыни белоснежные там или шелковые, так это вполне себе на инициацию тянет. Посвящение в таинство женщины то есть. А если из всех украшений – только бутылка «Три семерки» на тумбочке да прыщавый лик инициатора, то это, извините, даже при самой буйной фантазии и романтическом складе ума таким высоким словом назвать язык не повернется. Так же и у наших орлов получилось. Когда у тебя с трудом варган отобрали, на продавленный диван положили и принудительно в дебри бессознательного начали тебя определять, что это такое, как не дефлорация психоделическая? Что было, так и назвал, со всей космической прямотой, как говорят в народе…

Игорь Сергеевич снова расхохотался. Он стонал, держался за бока, но смеяться не переставал. Чуть успокоившись, лишь бессильно покачал головой:

– Точно, не своим делом занимаетесь, молодой человек! Вам книги писать нужно, на радость людям и мирозданию!

– Угу, – мрачно согласился собеседник и саркастически хмыкнул. – Дефлорация отца Иммануила в трех частях, с прологом и эпилогом, – он и сам рассмеялся. – Кто знает, может, когда-нибудь и соберусь…

– Так что сделал-то Василий ваш?

– Аяваской отца Иммануила напоил!

– Аяваской? Вы в ресторане вроде про нее рассказывали? Или я путаю что-то?

– Не, не путаете, – Павлик одобрительно кивнул. – Отличная память у вас, Игорь Сергеевич! Именно «лозой мертвых» и потчевал Василий отца Иммануила…

– «Лоза мертвых»? Странное какое-то название…

– Ничего странного, Игорь Сергеевич, наоборот. Особенность характерная ее в том, что, выпив аяваску, люди очень часто опыт умирания испытывают. Поэтому так и назвали…

– Что, по-настоящему умирают?!

– Да нет, конечно, – досадливо мотнул головой Павлик. – Но у вас тут опять – подмена понятий и игра слов. Когда вы опыт какой-то испытываете, пусть во сне, а уж тем более под растением силы, то без разницы, в реальности вы умираете или нет. Можете мне на слово поверить, – он хмыкнул. – Хотя вы и по моему рассказу про сны сами все понять должны были, да и ваш сон – тоже пример годный. Вы опять пытаетесь «взаправду» от «невзаправды» как-то отделить, а делать этого нельзя. Когда сознание ваше опыт какой-то получает, нет для него никакой разницы – взаправду это все происходит или так, игры разума…

– А где же ваш Василий эту аяваску достать умудрился? У нас тут, чай, не Южная Америка?

– А вот это моя вина самая главная и есть, – Павлик тяжело вздохнул и не менее горестно кивнул. – Это я всегда аяваску попробовать мечтал. Ночей не спал, все видел, как волшебными ключами дверь в вечность открываю! Был у меня такой период, когда казалось, что все дело в них – в ключах. В смысле, что только подходящий подберешь, так долгожданная свобода нас в свои гостеприимные объятья тут же и примет! С грибами-то я наэкспериментировался предостаточно, вот чего-то большего и хотелось! Слухов-то про аяваску между искателями духа много ходило, поэтому в иллюзии и прибывал. А тут брат Анатоль очередную группу в Перу повез и мне гостинец-то и притащил, просьбам моим настоятельным внемля! Но пока вся эта петрушка крутилась, у меня парадигма очередной раз поменялась, – он усмехнулся и посигналил перебегавшей дорогу собаке. – Я уже тогда потихоньку соображать начал, что не в ключах волшебных дело, а в другом совсем. И когда дошел до меня гостинец, я уже перегорел… Понял, что для вечности совсем другие ключи требуются. А у Василия, как он про гостинец узнал, чуть крыша не поехала. Тому только дай что-то новое. Вот он у меня ее и выклянчил. И надо же, добрая душа, такой редкий стафф на совершенно незнакомого святого отца перевел! Бодхисатва, одним словом!

– Так он что, этот гостинец ваш святому отцу дал?

– Угу. Именно так и вышло, как вы говорите. Я когда узнал, чуть не убил его. Ты что же, говорю, сукин сын, творишь с людьми неподготовленными?! А ему – как с гуся вода! Я, говорит, во-первых, обещал отцу Иммануилу, что мир у него враз красками цветными наполнится, а во-вторых, мол, видел он, что готов ученик. Отца Фармазона то есть в ученики он записал! – Павлик восхищенно прицокнул языком. – Красавец, что скажешь!

– И как? Расцвел мир у батюшки? Сбылись надежды отца Иммануила? – Игорь Сергеевич с трудом сдерживал смех, и глаза его снова определенно повлажнели.

– С избытком, – с неистребимой мрачностью заверил его рассказчик. – Причем такими, что любой экспрессионист локти бы грыз от зависти. Аяваска, я вам доложу, – это не абсент какой-нибудь вшивый. Да и Вася, как потом выяснилось, ни разу не жлоб оказался: всю бутыль напитка священного отцу Фармазону скормил. А там, между прочим, на трех здоровых джедаев доза была!

– И как отец Иммануил?

– Тяжело. Тут, Игорь Сергеевич, штука еще в том, что у аяваски один эффект сильный имеется. Тушку физическую она очень основательно чистит. Если грязный внутри человек, не готовый, так и коньки запросто двинуть можно. У индейцев к ритуалу этому неделями подготовка длится. Постятся они, на воде одной сидят. И физическое тело чистят, и в ментальном плане готовятся. А тут – после ноль-пяти коньяка, варгана и склоки с гопниками товарищ в бездны Юнга при помощи «лозы мертвых» погрузился! Если бы кто посторонний рассказал такую историю, так я бы сто процентов вердикт вынес: гонит.

– Так как же прошло-то все? – продолжал допытываться Игорь Сергеевич.

– Да говорю же: тяжело! Меня-то там не было, могу только с Васиных слов судить. Они как вошли в квартиру, он у отца святого варган отобрал, ну не без труда, разумеется, на диван уложил и начал ему стаканами напиток сакральный подносить. А ее пить, – Павлик гримасой изобразил степень крайнего отвращения, – не амброзия, короче, ни разу, как знающие люди уверяют! С трудом глоток сделать можно, а отец Фармазон, с Васиных слов, пару стаканов, чуток поморщившись, саданул. Ну вот Василий его на диван уложил и давай ему «Бхавад Гиту» вслух читать, – он прыснул. – А у того реакция на Кришну чрезвычайно стойкая оказалась, так тут же еще и аяваска! Не успел святой отец дым из ноздрей пустить да рыкнуть толком, как его в бараний рог скрутило! Василий только ведро подставить успел!

– Тошнило?

– Тошни-и-ило?! – Павлик изумленно вытаращился на соседа, отчего машина глубоким нырком ушла с курса. Чертыхнувшись сквозь зубы, он вернул ее обратно и сосредоточился на дороге. – Тошнит, Игорь Сергеевич, если хотите знать, с бананов несвежих! А с аяваски – рвет! И рвет не так, как при отравлении пошлом. Брат Анатоль рассказывал, что там у них на церемониях бывало, да и свои впечатления передавал. Но там же, повторюсь, все подготовленные люди-то! Чистятся, постятся, да и по жизни многие вполне себе здоровый образ жизни ведут. И тех, как уверяют, часами долгими на куски раздирает. А тут – святой отец после шашлыка и бутылки конины! Ну, Вася рассказывал, что досталось тому несладко, конечно, – Павлик покачал головой и снова прицокнул языком. – Но бойцом оказался отец Иммануил, как потом выяснилось. Хотя, как он живым и здоровым остаться умудрился, для меня вообще загадка великая. Но полоскало его часа полтора, да так, что Василию чуть ли не ведро менять пришлось. Потом вычистило его, видимо, и приняла мать-аяваска его в свои ласковые объятия!

– Да вы что?!

– Точно! По словам Василия, аки лев умирающий, свернулся отец Иммануил на диванчике и отчалил в бездны непознанного.

– А что видел-то он?

– Так кто же знает-то? – Павлик пожал плечами, не отрывая глаз от дороги. – Сам отец Фармазон подробностей лишних никому до сих пор не рассказывает особо, а Василию же не заглянуть было, где неугомонный искатель обитался. По внешним признакам, по всем мирам его протащило. И по нижним самым, и по верхним, – молодой человек улыбнулся. – Вначале, как Василий рассказывал, и скулил тот, и стонал, и слезы текли из глаз. И видно было, что не от радыости текут, а совсем по другой причине. А потом, говорит, успокоился вроде, расслабился. На губах – улыбка, как у Джоконды, бородатой только. Я эту картину долго потом представить пытался: лежит этакое чудо, на дикого вепря «Ы» похожее, и улыбается нежно… А Василий ему все эти пять часов «Бхавад Гиту» и читал. На подкорку писал отцу святому информацию. Двадцать пятый кадр своеобразный. Чуть ли не два раза, говорит, от корки до корки успел святую книгу отцу Иммануилу прочесть. Но это – с его слов, меня-то там не было, – он снова тяжело вздохнул. – Меня только последствия потом уже коснулись.

– Последствия? А у вас-то какие последствия после этого? – недоумевал Игорь Сергеевич. – Вас же там, насколько я понимаю, и не было вовсе.

– Не было, – Павлик угрюмо кивнул. – Меня не было, а последствия были. И тяжелые, кстати, последствия. Я же, как расстался с ними, выкинул из головы все, благо, и своих забот хватало. А через день тетушка звонит. И не просто звонит, а аж воет в трубку, будто труба иерихонская. Я вначале и не понял ничего, – он скорбно покачал головой, – а потом доходить начало. Тетушка мне кричит: ты что, дескать, ирод, с отцом святым сотворил? А я откуда знаю, что с ним случилось-то? Я же – ни в зуб ногой! – он хмуро пожал плечами. – Ну давай, естественно, Василию звонить, информацию поднимать. А он и сам не особо в курсах. Как выяснилось, отец Фармазон после путешествия своего, как только отпускать его аяваска начала, на улицу сразу и ломанулся. Если верить описанию Василия, глаза горят, борода – дыбом, ряса мятая… Короче, не служитель культа добропорядочный, а покоритель внутреннего космоса после удачного инсайта. Василия одно насторожило: отец Фармазон ему крест свой на память подарил, которым он гопников гонять хотел, а сам гирлянду себе на шею соорудил по-быстрому. Шпагат какой-то у Василия выпросил и кактус с подоконника на эту гирлянду извел. Вася уже сам не рад был, даром что много чего странного повидал, но его, говорит, уже не остановить было. А тот кактус на шпагат нанизал, гирлянду – на шею, сам на варгане на ходу наяривает и – к дверям. Ну а что его, держать, что ли, силой? Василий и отпустил. И уже потом, из третьих уст пошли подробности всякие… Мы из них полную картину анабасиса отца Фармазона и составляли, – Павлик хмыкнул и пожевал губу. – Он сразу в свой храм ломанулся, где служил. В таком вот виде, как от Василия ушел, прямо на службу и заявился! А его там и потеряли уже, на ушах все стоят! Где это, говорят, наш дорогой святой отец?! А тут и он, собственной персоной! Что, заждались, говорит, сукины дети? А я – вот он, прошу любить и жаловать! И ладно бы, – страдальчески поморщился невольный провокатор скандального анабасиса, – только внешний вид… Тут списать многое можно на неустроенность внутреннюю, если, конечно, базу соответствующую подвести. Так он ведь резко и в самые массы идеи те понес, которыми прозрел во время путешествия давешнего! Вначале, говорят, кричал, что Кришна – аватар господа нашего Иисуса Христа, потом про короткий метод достижения Царствия Небесного втолковывать всем принялся. Тут, ясное дело, подробности восстановить почти невозможно, – Павлик мотнул головой, – одни слухи. Но парадигму он не только себе сломал, а всему прогрессивному сообществу в лице собственного прихода. Бесился, говорят, когда его вязать свои же начали. Короче, почудил отец Фармазон изрядно. За что его буквально на следующий день из прихода вежливо и попросили…

– Мать честная, – Игорь Сергеевич сокрушенно охнул. – И что же он?

– Как что? К Василию, естественно, ломанулся. Взял несколько бутылок «Кагора» своего любимого, и – к нему. А тот его, разумеется, принял и утешил. Этому же паразиту только бы постебаться над ни в чем неповинным человеком, – устало вздохнул Павлик. – Он ему и погнал теорию: на фига, мол, тебе, святой отец, скукота эта вся? Ты же, говорит, уже господа нашего Кришну почти увидел, понимаешь ведь, как оно все тут устроено? Тебе, дескать, теперь одна дорога – короткий и прямой путь на небеса, как и положено всем титанам духа. И начал бедолаге экспресс-курс по достижению третьего внимания втюхивать, чтобы окончательно психическое здоровье бывшего служителя культа подорвать…

– Какое, вы говорите, внимание? Третье? – Игорь Сергеевич наморщил лоб и с недоумением посмотрел на водителя. – А это что еще такое?

– Термин это такой, – тот снова вздохнул и пожал плечами. – Я же вам про Карлоса Кастанеду в ресторане рассказывал? Вот он и ввел этот термин про третье внимание. Чтобы долго не объяснять, я вам ретроспективно сейчас эту концепцию изложу. Первое внимание – это мир наш, привычный и ежедневный. Второе внимание – те самые бездны, куда мы с вами погружаться будем на церемонии. Миры это, короче, которые в сознании существуют и куда попасть можно при помощи практик разных. Это то, Игорь Сергеевич, что от нас и нашего сознания скрыто. До поры до времени, естественно, скрыто. Через практики разные к этим мирам доступ получают. Для исследования. Или, если на практики времени нету, можно туда при помощи субстанций разных погрузиться, что психонавты да джедаи частенько и делают. А третье внимание, Игорь Сергеевич, – это уже совсем terra incognita. Это то, что за всеми мыслимыми и немыслимыми пределами лежит. Если совсем по-простому картину объяснять, это как раз и есть те пространства, в которые можно пройти, только окончательно и первое, и второе внимание себе покорив. Про это в принципе почти никто и ничего не знает. Так, слухи только разные, а конкретики – ноль. По второму-то вниманию сейчас народ уже начинает учиться путешествовать, а вот с третьим подобные штуки не проходят. Как я мыслю, – Павлик пожал плечами, – это дальнейший путь для сознания, которое школу жизни на земном плане прошло и все уроки выучило. Если хотите, это уже университет получается, в котором вечный странник дальнейшее обучение проходит.

– Понятно, что ничего непонятно, – типичный московский аллигатор усмехнулся и добродушно отмахнулся. – Бог с ним, с вниманием третьим. Что же отец Фармазон-то в итоге? Что с ним дальше произошло?

– Дальше, Игорь Сергеевич, все только хуже пошло, – рассказчик помрачнел больше прежнего: лицо его скривилось от страдальческой гримасы, словно от воспоминаний возникала боль. – Можно было бы ожидать, что анабасис святого отца на этом и закончится. Мало ли кто что пьет да ест, а потом видит всякое разное, чего нормальным людям в принципе видеть не положено? Да сплошь и рядом же такое, как опыт и практика показывают! Но всех нормальных людей отпускает со временем, что те же самые опыт и практика радостно подтверждают. Однако с отцом Фармазоном все совсем не так радужно получилось. Не на того напали, как говорится… Во-первых, с «Кагором» его любимым, с коим он к Василию притащился, облом вышел. Вася же, гад ползучий, отца святого вообще ни о чем не предупредил! А у аяваски целая куча особенностей есть, которые и знать, и учитывать нужно. Короче, чтобы долго вам манную кашу по пустой тарелке не размазывать, сразу скажу: не может теперь пить отец Фармазон…

– Что, вообще?!

– То есть абсолютно. Он как открыл пузырь да глоток сделал, так его наружу и вывернуло! И опять минут пятнадцать полоскало. Вася его – в ванну немедля, там очищение отца Иммануила окончательное и состоялось. А это все – от аяваски эффект, причем, известный вполне. Только Вася отцу о нем ничего заранее не сказал, а тот – ни ухом, ни рылом, что так бывает. Кабы знал, бежал бы, наверняка, от «лозы мертвых»! Только теперь ни выпить ему, ни мяса поесть…

– А мясо-то причем?

– Да кто ж его знает… Факт фактом остается: свинину он вообще есть теперь не может – его сразу наизнанку выворачивает. А он любитель был, оказывается, шашлычка свиного садануть. Теперь – все. Говядину, говорит, в небольших количествах можно, ну и баранину еще, но тоже по чуть-чуть. А спиртного – вообще ни капли и никакого. Он пару раз с горя пробовал – результат один и тот же. А у него же стресс! Вот он, как из ванны вылез обессиленный, сразу к Василию за советом и помощью – делать-то теперь чего, вопрошает? Свои ведь точно больше назад не пустят. Это только на словах пастыри овец заблудших в лоно обратно принять готовы, – молодой человек саркастически хмыкнул, – а по факту вон оно как получается! Помер Максим – да и хрен с ним, как говорят в народе! А для них отец Иммануил уже совсем отработанный материал был, после того, как он про Кришну с амвона пастве вещать начал. А Василий, говорю же, ему опять в свою дуду дует: на кой пес, говорит, тебе, отец Иммануил, эта вся тряхомудия нужна? У вас, дескать, хоть сто лет молитвы читай, а господа нашего Кришну и одним глазком не увидишь, а тут, мол, смотри, какие роскошные перспективы с первого раза перед искателем раскрываются! И ведь хитрый, змей! Так ласково вещал, что в отце Фармазоне якобы титан духа пропадает, а можно, дескать, и приоткрыть все эти способности дремлющие! А того уже хлебом не корми, дай только приоткрыть что-нибудь и чем-нибудь. «Кагор»-то больше в качестве средства, перспективы духовные расширяющего, не катит, вот он и давай у Василия пытать, какие варианты для него отныне имеются? Ну Вася, добрая душа, ему и насоветовал: тебе, говорит, мил человек, теперь только тантра поможет. Никаких других коротких путей для тебя, дескать, не существует. А тому – что мантра, что тантра, – Павлик усмехнулся. – Такой энтузиазм да в мирных бы целях!.. Как Василий рассказывал, батюшка уже на все согласный стал: давай, кричит, тантру свою! Готов, дескать, отец Фармазон на все!

– А что такое тантра эта ваша? – Игорь Сергеевич улыбнулся. – Короткий и патентованный путь на небеса?

– Зря смеетесь, – пожал плечами Павлик. – Именно так все и есть. Именно что короткий и прямой путь на небеса. Как я вам и говорил, прямая и отвесная дорога, без страховок всяких, без поддержки посторонней. Прямее и короче пути не существует просто. Этот метод, кстати, Игорь Сергеевич, интернациональный абсолютно, что интересно. Некоторые полагают, будто тантра к нам из Индии пришла, и индусские товарищи вроде как данный метод запатентовали, но это, я вам доложу, мнение ошибочное. Короткий путь во всех традициях был и есть во всех без исключения: и в христианстве, и в индуизме, и в исламе. Но в основном, конечно, восточные товарищи этот путь уважали и использовали, – он пожал плечами. – Почему уж так сложилось, не скажу, но факт фактом остается. Вот Василий отцу Фармазону и давай эти прогрессивные идеи в сознание внедрять: тебе, говорит, мил человек, к тантрикам нужно идти. К буддистским или к индуистским – не важно. Там, говорит, примешь прибежище, а потом – прямой и короткой дорогой к сияющим вершинам уже можно!

– А что это за прибежище такое? – собеседник Павлика недоуменно покрутил головой. – В чем прибежище принять нужно?

– Да это обряд такой, как и у христиан, в общем-то. Только с поправкой на специфику традиции, если хотите. У христиан православных – крещение, а у буддистов – прибежище нужно принять. По сути, кстати, разницы нет, если разбираться начать. Христиане в руки Христа себя вверяют, в нем убежище принимают, а буддисты – в Будде, дхарме и сангхе. Будда, Игорь Сергеевич, – это внутренняя суть каждого живого существа, дхарма – закон космический, а сангха – товарищи ваши, с кем по духовному пути идете. Вот буддисты и принимают прибежище в этих трех ипостасях. В сокровенной сути своей, в законе космическом и в товарищах своих, с которыми вместе отправляются духовный Эверест покорять. А отца Фармазона, насколько я понял, именно короткие методы в первую очередь и заинтересовали. Уж больно сильное впечатление на него экспириенс произвел, не представляю, правда, абсолютно, что он там в действительности-то увидел. А у этих, спрашивает он, товарищей с прибежищем, у них методы кардинальные есть? Это, как я понял, его субстанции как раз и интересовали, чтобы еще раз сознание свое до вселенских горизонтов расширить можно было. А Василий ему: не сомневайся, дескать, святой отец! У этих, говорит, с прибежищем, именно такие методы и в ходу! Сплошные субстанции, дескать, у них и прочие разные кунштюки! Ввел, короче, доверчивого человека в блуд, – Павлик в который раз тяжко вздохнул. – Этому демону-то лишь бы языком трепать да в соблазн вводить доверчивых молодых падаванов, а отец Фармазон, даром что сам товарищ прожженный и ушлый, уши развесил и все за чистую монету принял! И давай у Василия явки-пароли выпытывать: где прибежище принять можно да как подробные инструкции в виде субстанций получить. Я уж не знаю, что ему Вася наплел, – молодой человек снова страдальчески скривился и тяжело вздохнул, – но факт фактом остается: сбил он отца Фармазона с панталыку окончательно и бесповоротно. Тот и кинулся в общину какую-то буддистскую, благо их сейчас в Москве развелось в достатке. Не в курсе подробностей я, как было оно все, и, наверное, слава богу, что так. Я себе только представить могу такую картину. Сидит себе лама, никого не трогает, ничего предосудительного в отношении паствы не совершает, и тут – явление новообращенного гражданина в рясе с варганом и с твердым намерением немедленно принять прибежище в трех ипостасях господа нашего Говинды! Я сам бы, наверное, – он зябко повел плечами, – крышей бы отъехал немедленно, увидь такое. Но подробностей-то никто не знает толком, одни последствия налицо. Отец Фармазон, он же обратно к Василию примчался, как от ворот поворот у товарищей буддистов получил. Без «Кагора», правда, уже, зато с окончательно порушенной верой в людей и историческую справедливость. Пришел, как Василий рассказывает, чуть не плачет! От ворот поворот, выяснилось, ему дали! Поговорил с ним лама тамошний, послушал внимательно все эти трансцендентные откровения и вердикт вынес: вам, говорит, точно не к нам! Мы, поймите правильно, люди мирные, пути уважаем постепенные, не шибко быстрые, и с законодательством Российской Федерации в отношении различных субстанций не конфликтующие, чтобы голову до поры до времени не сломить. А у вас, говорит, организация совершенно другая духовная налицо, и вам, дескать, нужно точно таких же искать, чтобы совместно к вершинам духа короткими и решительными перебежками двигаться! Слова-то мягкие, а суть неутешительная ни разу для новоявленного духовного искателя… Послали, короче, отца Фармазона хитрые товарищи буддисты. Впрочем, – он пожал плечами, – я на месте ламы, наверное, точно так же поступил бы, ни разу, причем, не сомневаясь. Тут ведь первые мысли какие при виде подобной экзотики? Правильно: казачок-то – засланный! Сидишь ты себе, не трогаешь никого, мантру какую-нибудь читаешь, а тут – бородатый, всклокоченный, с варганом и господом Говиндой наперевес! И начинает вам эксцентричные истории излагать, что увидел он в горних сферах да как он это интерпретировал, а заодно, между делом, выяснять исподтишка начинает, нет ли у вас чего такого, чтобы этот экспириенс повторить можно было и еще раз все это великолепие обозреть? У вас какие мысли по поводу увиденного сформируются? Логично же, что вполне конкретные: конкуренты заслали товарища или специально обученные люди из ФСКН…

– ФСКН? – Игорь Сергеевич слегка наморщил лоб. – Это по борьбе с наркотиками что-то такое, если я не ошибаюсь?

– Почти в точку. Специально обученные люди для контроля препаратов, сознание расширяющих. Так и расшифровывается, собственно – федеральная служба по контролю за оборотом наркотиков. Называются, кстати, они с убийственной прямотой, не пытаясь даже сути своей истинной скрыть. Они же не борются с веществами, как из названия следует, а именно контролируют оборот веществ этих. Чтобы не было в этом вопросе никакой самодеятельности, а все строго по плану шло и в соответствии с генеральным замыслом мировой массонерии…

Игорь Сергеевич оглушительно расхохотался, а Павлик невесело пожал плечами:

– Смех смехом, конечно, а когда вот такие товарищи тобой заинтересуются, тут совсем не до него станет, можете уж мне на слово поверить. Им же пофиг: то ли ты просто оттопыриться желаешь под веществами этими в рекреационных целях, так сказать, их применяя, то ли как инструмент для стяжания духа святого используешь. У них разговор короткий: выпишут изоляцию от субстанций сроком лет на несколько, а заодно уже и от социума отгородят, чтобы ты своими идеями прогрессивными умы неподготовленные не будоражил. Вот, наверное, лама буддистский отца Фармазона за засланца этих товарищей и принял. Не знаю уж, – он пожал плечами, – так это или нет, но против фактов не попрешь: получил отец Фармазон поворот от ворот дацана местного и впал по этому поводу в весьма жестокую депрессию. А у него из единомышленников теперь только Василий и остался. К своим идти поздно уже после былых-то выступлений с трюками акробатическими, чужие, как от вепря дикого, шарахаются, а Василий и поговорить готов, и поучаствовать в судьбине чужой. Ему, простым языком выражаясь, любой кипеш в радость, лишь бы не голодовка. Вот он и принял деятельное соучастие в судьбе отца Фармазона. Посоветовал в Тибет ехать, сразу к главным тантрикам напрямую. Эти, говорит, московские которые, они уже с гнильцой. С червоточиной то есть, с изъяном. И нет, говорит, может быть, у них уже ничего, кроме слов пустых. А в Тибете, там, дескать, настоящие! В горах-то, на нескольких тысячах, мантры читать без препаратов, сознание расширяющих якобы невозможно! Вот, говорит, туда тебе прямая дорога и есть! Но отец Фармазон, пусть в нем тяга к подвигам духовным и проснулась великая, остатки рассудка все-таки еще сохранил. В Тибет с бухты-барахты ехать для стяжания Царствия Небесного не готов оказался…

– И как же его судьба сложилась?

– Почему – сложилась? Она еще складывается только. И, насколько я судить могу, тяжело складывается, неоднозначно. Там, Игорь Сергеевич, такой букет дремучий обнаружился, в отце Иммануиле, в смысле, что и сам диву даюсь! Вначале его к кришнаитам занесло, к Васиным друзьям каким-то. Он с ними недели две, говорят, ходил. «Харе Рама» распевал да в ладоши хлопал. Причем, прямо в рясе своей ходил и с гирляндой той, из кактуса. Но потом облом вышел. Кришнаиты-то, как я понимаю, люди ко всему привычные, их уже ничем особо не удивишь, а вот народ при виде святого отца шарахаться начал. Те, видно, смекнули, что отец Фармазон им и без того сложный их имидж перегружает, и вежливо его попросили себя в соответствие с общей униформой привести. А тот – ни в какую! У него же после этого экспириенса такой гремучий коктейль в голове образовался, что даже Василий пугаться начал понемногу. То, что у него Кришна с Христом в голове мирно сосуществовать начали, не так уж и удивительно. В конце концов, оба святые люди. Но в остальном Василий и сам виноват: дал отцу Фармазону «Учение дона Хуана» почитать, тот и сгинул с концами, бедолага.

– А что за учение такое?

– Да я рассказывал уже, – Павлик искоса взглянул на своего забывчивого слушателя и покачал головой. – Книги это такие, про магов мексиканских. Антрополог американский написал – Карлос Кастанеда. Для любого джедая, себя уважающего, – Библия психоделическая. Так вот там и про растения разные подробно все изложено, и о прочих чудесах речь заходит. Отец Фармазон воспылал от этих книг совсем уж неземным огнем. Вдобавок ко всему компоту еще одна штука нарисовалась: он по молодости немного древней Японией интересовался: культурой, обычаями… Про самураев кое-что читал, а тут – прямая аналогия! Дон Хуан, про которого Кастанеда и пишет в своих книгах, частенько повторяет, что ключ ко всему – осознание смерти своей неминуемой. Почему – не спрашивайте, – Павлик отмахнулся от невысказанного вопроса. – Сейчас долго объяснять, придется все учение пересказывать. Но отец Фармазон фишку усек, а потом и про самураев вспомнил, и про увлечение свое. На итог он где-то «Хагакурэ» нарыл, – рассказчик восхищенно прицокнул языком. – Это кодекс чести самураев такой, и начинается он соответствующе: «Каждый день самурай должен помнить о своей смерти. Каждое утро он должен представлять, как он сегодня умрет». Ну и дальше в том же духе. Отец святой аналогии собственные быстренько провел между учением дона Хуана и кодексом японского воина. И ладно бы просто провел да успокоился! Но он же еще и человеком действия оказался! Такого от него, если честно, никто не ожидал! Не поверите: буквально спустя неделю он в школу фехтования на мечах японских записался, а еще через неделю на последние деньги катану себе купил. Меч то есть японский…

– Настоящую?

– Вполне, – уважительно подтвердил Павлик. – Я сам видел потом – вещь! Его уже два раза вязали…

– Кого?

– Отца Фармазона, конечно…

– Господи! А кто его вязал-то?

– Как кто? Кто у нас всех вяжет? – Павлик пожал плечами. – Милиция, кто ж еще…

– А за что?

– Так он с этой катаной с утра на детскую площадку выходил, ката свои отрабатывать. А там – с собаками народ, да и прочие мирные граждане на работу спешат. А тут – сами представьте – бородатый демон в рясе с гирляндой на шее и катаной в руках головы невидимым врагам рубит…

Игорь Сергеевич снова согнулся от хохота.

– Мать честная! Да, повод есть…

– Есть, конечно. Я бы, наверное, и сам кого-нибудь вызвал, увидев такое. Другое дело, что тут, скорее уж, санитаров звать нужно, а не милицию. Но его отпускали сразу, в общем-то. У него же справка есть…

– Так он что, не здоров психически?

– Кто, отец Фармазон? Да нет, я другую справку в виду имел. Там сертификат есть, что катана эта как тренировочное оружие проходит. А по утрам на детских площадках у нас ведь тренироваться никому не запрещено? Но отец святой и сам говорит, что со скрипом его отпускали. Видимо, внушал он товарищам милиционерам сомнения серьезные, – Павлик недовольно покачал головой и просигналил поджимавшей его фуре. – Он теперь, бедняга, по ночам тренироваться выходит. Только мне кажется, что это еще хуже идея. Если утром при виде такого персонажа легкие опасения возникнуть могут, то ночью такого увидь – инфаркт миокарда обеспечен. Ужас, летящий на крыльях ночи, и с катаной в руке…

Собеседник снова захохотал, заглушая все остальные звуки в салоне «Гелендвагена». Радоваться он умел, это факт.

– А живет-то святой отец на что теперь? – отсмеявшись поинтересовался успешный бизнесмен, вытирая мокрые уголки глаз, потому что считать он тоже умел прекрасно. – На хлеба кусок чем зарабатывает?

– Не поверите, – усмехнулся молодой человек. – После кришнаитов, кстати, он на время в лоно прихода все-таки вернуться умудрился. То ли словечко кто-то за него замолвил, то ли просто люди сердобольные оказались, но шанс второй отцу Фармазону тем не менее дали. Но и тут незадача вышла: он, пока с Василием общался, набраться от него успел всякого разного, да и собственный опыт уже не выкинешь никуда: он же по безднам-то наскитался под действием напитка священного. А потом еще и Евангелия гностические почитывать с Васиной подачи начал…

– А это еще что такое?

– Это, Игорь Сергеевич, несколько другой взгляд на христианское учение, если совсем коротко. А если по сути, так это вообще принципиально другой взгляд. Гностики – это древние товарищи такие, которые не верить, а знать предпочитали. От слова греческого – «гнозис» – учение это и назвали. А после войны Второй мировой в Израиле и Египте целые склады рукописей находить стали. От гностиков древних рукописи те остались, в том числе и про учение Христа там было. Одна беда – без купюр до наших дней дошли рукописи эти, не то что Евангелия Библейские, которые уже по сто раз кем только и как только не исправлены. А тут – без купюр учение, без наслоений позднейших. И рисуется, Игорь Сергеевич, там совсем другой смысл учения Христа, да и вообще, картина мироздания очень сильно от ортодоксальной отличается. Сейчас все это в переводе есть, читай – было бы желание, как говорится. Вот отец Иммануил с Васиной подачи и начал потихоньку во всем этом разбираться. А тут еще и инсайты его аявасочные в виде прямого опыта постижения невыразимых просторов – вот коктейль не совсем обычный и получился. И он на проповедях своих начал уже не ортодоксальные идеи излагать с амвона, а микс свой гремучий. А к нему приглядывались, видно, после чудачеств недавних, вот и накрыли отца Фармазона за тиражированием крамольных идей. Ну и, естественно, снова попросили на выход, но теперь, похоже, навсегда.

– Однако! Бедный святой отец! Эко его жизнь-то кидает!

– Кидает… Но он, не поверите, не унывает! Ему сейчас вообще некогда унывать: у него как будто второе дыхание открылось! Во-первых, по катори его тренировки. Ну по фехтованию этому, на мечах. Во-вторых, он холотропное дыхание осваивать начал. Способ это такой сознание расширить без помощи субстанций разных. Когда ЛСД запретили для исследований, психиатр чешский – Станислав Гроф – способ этот и изобрел. Гипервентиляция мозга, одним словом. Эффект, может быть, и не такой сильный, как у аяваски, но устойчивый. А у святого отца тяга к непознанному есть, а субстанции у нас тут достать не очень-то и просто, между нами, мальчиками, говоря, вот он альтернативные методы стяжания духа святого и осваивает. Язык еще начал учить испанский…

– Матерь божья! – Игорь Сергеевич восхищенно покачал головой. – Каким творческим человеком ваш отец Иммануил оказался! А испанский-то ему зачем?

Павлик искоса взглянул на собеседника и фыркнул.

– Известно, зачем. В Мексику ехать с Василием собрались. Совершить, так сказать, психоделическое паломничество по местам боевой славы дона Хуана, – он усмехнулся. – Это, конечно, Василия больше идея, но отец Фармазон с радостью ее подхватил, как я понимаю.

– А на жизнь-то он как зарабатывает? Это же деньги все – язык, тренинги эти, катори с катанами…

– О! Тут совсем веселая история вышла. У отца Фармазона, как оказалось, талант рисовальческий есть. Он и в молодости увлекался этим, да забросил потом с церковью своей. А тут время есть свободное, а еще ведь и экспириенс этот! Под аяваской, по слухам, люди такое видят!.. Такую красоту, что и передать невозможно! Брат Анатоль рассказывал, благо у него опыт соответствующий большой. Вот отец Фармазон и начал потихоньку на холст видения свои переносить да поделки всякие лепить в психоделическом стиле, а они покупателя своего, как ни странно, нашли. Хотя чего тут странного, – Павлик пожал плечами и чуть притормозил перед большой лужей на дороге. – Красивые картины рисует отец Фармазон, это я сам лично могу засвидетельствовать! У меня, кстати, одна из первых работ его дома стоит, в рамочке. Он мне ее через Василия передал. Очень даже симпатичный получился сюжетец, хотя провокационный немного и на любителя. Называется «Святой Серафим, разрывающий пасть аннунаку». Святого Серафима, насколько я понимаю, отец Фармазон с президента нашего писал, а аннунака – с Барака Обамы. Так святой Серафим там здоровый, как черт, руки – как ноги у порядочного человека. Одет в кимоно белое, почему я сразу аналогии такие и провел, да и лицом сильно смахивает на президента. Вот он зажал аннунака этого, а тот – вылитый Обама и есть, и цвета шоколадного даже, чтобы совсем не ошибиться. Вот президент в обличье святого Серафима ему пасть и рвет, а тот, бедняга, видимо, уже ни вздохнуть, ни пукнуть не может. Глаза кровью налились, язык на плечо вывалился, а у Серафима святого – ярость благородная в глазах да желание еще парочку таких же на части порвать! Не сюжет, короче, а находка, – он усмехнулся. – Отец Фармазон, по его заверениям, во время холотропной сессии идею эту узрел. Узрел, сделал далеко идущие выводы и решил увековечить для потомков на память. Скоро, говорит, все так и будет, как он изобразил. Порвет, говорит, наш президент черта этого шоколадного. Вначале – пасть, а потом и всего по кусочкам по ветру пустит. Вот и сдает он работы свои потихоньку, а деньги полученные – в дело. В язык испанский, в дыхание холотропное, в книги разные да тренировки свои. Не пропадет святой отец, Игорь Сергеевич, за такого можно не волноваться!

– А чем святому отцу Барак Обама-то не угодил? Он что, негров не любит? Простите уж великодушно, что я их так называю, но привычка…

– Да нет, к неграм он спокойно вполне относится. Только он в своем видении Барака Обаму президентом новым узрел. А как увидел это, так сразу про Армагеддон вселенский заговорил. И это, – Павлик с неиссякаемой своей мрачностью покивал, – вполне себе на правду похоже. Если этот черт шоколадный президентом Америки станет, тут, я думаю, действительно до финала грозного недалеко.

– Обама? Президентом? Не знаю… – Игорь Сергеевич с сомнением повел широкими плечами. – Ну а если и станет, нам-то с вами от этого что? Америка – страна свободная, в конце концов, пусть выбирают, кого хотят.

– Не скажите. Если так события сложатся, то тут реально вселенский карачун всем светит. Сами подумайте, как это звучит: президент Америки – негр!

– А вы что, что-то против негров имеете, молодой человек?

– Я-то? Да упаси господь! Я к неграм – со всем уважением, если хотите знать. Но тут все дело в нюансах, если вам мое мнение интересно. Тут ведь вопрос основной: чем заняты негры эти. Если поют и пляшут – так милости просим, как говорится. У них, кстати, это весьма неплохо получается, если что. Бегают они еще здорово, прыгают, дерутся. Вот с этим у них вообще проблем никаких. Но страной рулить – это же совсем другая история, да еще и такой! Тут уже реальный перебор налицо!

– Слушайте, Павел, это ведь уже расизм какой-то получается, извините меня за прямоту…

– С чего бы это? – Павлик возмущенно затряс головой и хлопнул рукой по рулю. – Опять вы меня во всех смертных грехах обвинить норовите! Но я с вами тут спорить не буду, уж больно тема скользкая, однако на один момент любопытный ваше внимание обращу. Вы сами подумайте: что у негров лучше всего по жизни делать получается? Если подумаете над этим вопросом, так вывод для вас очевиден будет. В спорте у них все хорошо и в танцах с песнями. Морду набить кому-нибудь, к примеру, так тут любой белый обзавидуется. Того же Роя Джонса возьмите или Майка Тайсона, например, – он восхищенно покрутил головой. – Там же не бокс уже, а произведение искусства целое! Но вот я что-то среди товарищей афроамериканцев ученых в большом количестве не наблюдаю. Писателей, кстати, тоже не очень много среди них. Вы лауреатов Нобелевской премии среди товарищей из Африки много знаете? Молчите? То-то и оно, – он торжествующе помахал в воздухе указательным пальцем, словно дирижируя невидимым оркестром, и подмигнул. – А о чем нам это с вами говорит?

– Понятия не имею.

– А говорит, Игорь Сергеевич, это об одном только. Пляски с песнями и спорт – это же эксплуатация природных данных, если на то дело пошло. И тут вопросов никаких нет: шикарные природные данные у товарищей негров. Но и тут, опять же, нюансы есть. Прыгнуть, пробежать, морду набить кому-то там – пожалуйста. А вот сложнее дисциплины спортивные взять, гимнастику какую-нибудь, как вариант, или из лука стрельбу, так тут уж их днем с огнем не сыщешь. Про шахматы я вообще молчу, как сами понимаете, – Павлик прыснул. – Впрочем, бог бы с ними. Я вам еще раз повторю: я к неграм, в принципе, с симпатией отношусь. Люди они жизнерадостные, на позитиве, но если Обаму этого выберут, то помяните слова мои – быть беде. Впрочем, тут все символично очень сложится, если уж руку на сердце положить. Слева – президент Америки цвета эбенового дерева, справа – наш в белом кимоно. Тут любому дураку ясно, что добро со злом в решительную битву вступают…

Собеседник от души расхохотался и подмигнул в ответ:

– И кто тут добро, интересно?

– Но уж не черт этот шоколадный, как любое разумное существо понимает…

– А что это так строго и категорично?

– А как тут еще, интересно, нужно? Я же вам без утаек, со всей космической прямотой… Да и потом, от этого Пиндостана в принципе добра никто и никогда не видел, если уж начать фактами оперировать. Вы сами на их историю гляньте и выводы сделайте. Вначале негров гнобили с индейцами, потом на войнах мировых наживались, ну а как заключительный совсем аккорд – Хиросима и Нагасаки, – Павлик резко посерьёзнел. – Это же и беспределом-то назвать нельзя… Во сто крат хуже это. А потом? Вьетнам, Корея, – он махнул рукой, – перечислять язык устанет. Так что, если в целом страну эту интересную брать, то никакой пользы там нет, кроме вреда для остального прогрессивного человечества. А если уж негра президентом выберут, тут уже все рыдать начнем, помяните мое слово. Но, конечно, видение отца Фармазона со счетов сбрасывать нельзя. Может, и к лучшему все будет. Сойдутся в решительной схватке черное с белым, а потом уже и до катарсиса космического недалеко!

Некоторое время мужчины молчали. Павлик сосредоточился на дороге, а Игорь Сергеевич с интересом рассматривал проплывавшие за окном пейзажи, изредка улыбаясь своим мыслям и незаметно поглядывая на своего молодого знакомого. Наконец он нарушил молчание:

– А вас-то каким образом вся эта история с отцом Фармазоном коснулась? Я с ваших слов понял, что у тетушки к вам претензии возникли некоторые?

– Конечно, возникли, – Павлик пожал плечами, по-прежнему внимательно вглядываясь в дорогу. – И конкретные вполне себе, поверьте уж, претензии. Тетушка, она же не совсем наивный человек-то у меня, как вы сами понимаете, дважды два-то сложить может. Как отец Фармазон чудить начал, а до тетушки слухи дошли – она сразу ко мне примчалась. Давай, мол, нехороший человек, колись, что вы со святым отцом моим учудили? А что я ей могу сказать-то по существу вопроса? – Павлик заерзал на сиденье. – Я же вообще не при делах получаюсь, если уж начистоту говорить, а она мне не верит. Ни в какую, причем, не верит. Чувствую, говорит, твою руководящую руку во всем этом процессе! И что, опять я крайний получаюсь? – его возмущенное восклицание осталось, впрочем, без ответа. – В людях, значит, тяга к трансценденции просыпается, а виноват во всем я один, выходит? А она мне в ответ: до встречи с тобой, говорит, в святом отце никакой такой тяги не обнаруживалось, если только таковой увлечение «Кагором» не считать! Одно сплошное благочестие, если ей верить, в отце Фармазоне до встречи со мной было. А потом-то уже тягу к запредельным безднам не скрыть, вот тетушка выводы далеко идущие и сделала! И опять – крайний я. Да она и встречалась с ним, как я понял. Что уж он ей там наплел, одному богу известно, но факт налицо: во всех смертных грехах меня обвинили и анафеме вечной предали до кучи…

Игоря Сергеевича опять разобрал хохот; Павлик лишь исподлобья наблюдал за очередным приступом веселья у пассажира и хмуро кивал:

– Угу, очень смешно! Тетушка, она знаете какая? То-то и оно… Теперь при каждой встрече мне его поминает, отца этого святого. С тобой, говорит, нормальных людей даже на пять минут наедине оставить нельзя без вреда для их психического здоровья. А разобраться если, так все с точностью до наоборот получается! Как по мне, так у отца Фармазона только сейчас с этим здоровьем душевным налаживаться стало. Одно только смущает меня – запал его миссионерский. Тренировки и дыхание – только полбеды. Он же на форумах теперь еще активно пишет.

– На каких форумах?

– На разных, Игорь Сергеевич. В том-то и беда, на мой взгляд. Если бы хоть на одном каком-то, то еще ничего было бы, а он – на разных. Во-первых, на нашем пишет…

– На вашем – это на каком, извините?

– Знамо дело, на каком, – Павлик бросил быстрый взгляд на собеседника и неопределенно пожал плечами. – На психоделическом, разумеется.

– Господи, а вам-то это зачем?

– Для информации исключительно. Вы сами себя на мое место поставьте. Я же после церемонии той как с катушек слетел. Камня на камне же от мира моего привычного не осталось! И хоть знаний никаких на тот момент не имелось, а ясность уже была – в сознании ключ искать нужно! Ну и начал искать, кто же это у нас с сознанием-то экспериментирует? А тут вариантов два всего: ученые и психонавты. С первыми все сразу понятно стало, благо доктрины товарищей ученых – на виду. Сознание – в мозге, мир – случаен, ну и прочие разные несуразицы из этой же серии. Но здесь ведь вот какая засада была: мой же собственный опыт всем этим доктринам противоречил! А личный опыт, как товарищ Сиддхартха Гаутама нам завещал, все решать и должен! Как я мог переживания той девочки из украинской деревни получить? Как боль ее испытать и прочувствовать сподобился? А мамы ее? А Фрица Хаманна? И еще мильен вопросов из этой же серии к товарищам ученым у меня готов, а их ответ мне заранее известен, – Павлик саркастически хмыкнул. – Голова – предмет темный, научному исследованию не подлежит! Ну и куда же мне деваться, по-вашему, было? Ясень пень, только второй вариант и оставался. Вот я и начал не теоретиков, а практиков изучать. А тут у нас вектор определенный вполне рисуется, как ни крути. Именно товарищи психонавты с сознанием и экспериментируют, именно от этих вот граждан хоть какого-то толкового совета ждать можно. Ну а тут и форум этот под руку подвернулся, соответственно. Я, кстати, и с Василием там же познакомился, а он, в свою очередь, и святого отца после трипа его аявасочного туда прописал. Вот святой отец и начал там своими идеями разными с народом делиться. Но если б он там только писал… Там, на форуме нашем, народ ко всему уже привычный. Нет, отец Фармазон же еще и на православном каком-то форуме активничает. И если среди психонавтов его идеи вполне себе нормальный и адекватный прием находят, то на той площадке не все так гладко и просто.

– В каком смысле?

– В самом что ни на есть прямом, Игорь Сергеевич. Я же талдычу вам: совсем гремучая смесь в голове отца Иммануила образовалась. Да вы сами посудите: в начале ты полжизни с амвона про непорочное зачатие вещал да про десять заповедей известных, а потом тебя «лозой мертвых» угостили, прямой пропуск в бездны выписав, а напоследок еще трудами Кастанеды все это сдобрили в качестве базы теоретической. И что в итоге получиться может? Правильно, ничего хорошего из этого получится не способно уже по определению. Если на семинарские лекции учение дона Хуана наложить, а после Бхавагад Гитой и гностическими Евангелиями приправить, то тут уже и свет тушить пора, и воду сливать, как опытные люди советуют. Вот у отца святого в точности так все и обернулось. Но здесь опять момент тонкий имеется один. Если бы он в себе эти знания носил, пусть бы с ним. Что называется, его проблемы. Но нет, он же в массы все норовит выплеснуть. И выплескивает понемногу. А массы, они же разные категорически… Психонавты как узнали, что отец святой в их ряды пожаловал, так, словно дети малые, обрадовались. Ура, дескать, прибыло в наших рядах! Да еще как!.. А вот на православном форуме реакция совсем другая случилась. Отец Иммануил туда с программным постом пожаловал, не просто так зашел в сторонке отсидеться, уж будьте уверены! Не представляете, какой он труд в себе выносил, – Павлик задумчиво пожевал губами, а потом радостно хлопнул себя по макушке. – Точно! Никак вспомнить не мог, как его опус этот назывался, а сейчас всплыло: «О коротких путях стяжания Святаго Духа. Точка сборки – ключ к постижению богоподобия». Чуете силу и угол загиба?!

– А что это за точка такая?

– Это из учения дона Хуана как раз. Кастанеда про нее подробно писал. Термин это такой, Игорь Сергеевич, специфический. Если вообще по сути, то тут как раз о состояниях сознания речь идет. Наше привычное состояние сознания с нашим повседневным миром связано. С тем самым привычным и знакомым, – Павлик мотнул головой в сторону окна, за которым проплывала очередная полуживая деревушка среди заросшего унылыми кустами поля, – что нас с утра и до вечера окружает. А если изменить сознание свое, то другие миры открываться начинают. Мое же потрясение с этим и связано было. Тут, как выяснилось, вселенные целые рядом. И не просто рядом, а во мне!

Он ласково погладил себя по макушке. Однако при этом его взгляд скользнул по приборной панели, и дурашливость сменилась озабоченностью:

– На резерве уже тянем, заправиться нужно. А заодно и кофейку попить бы.

– Можно, – его спутник согласно кивнул, с хрустом потянувшись и поведя широкими плечами. – Заодно и кости размять…

Заправка оказалась неожиданно приличной, да и кофе – вкусным. Путешественники, выпив по чашечке, решили повторить, совместив это дело с перекуром, и выбрались на свежий воздух. Игорь Сергеевич с наслаждением затянулся, а Павлик, отказавшись, блаженно щурился на окончательно утвердившееся на небе солнце, подставляя лицо приветливым нежарким лучам и бездумно созерцая пролетавшие мимо заправки автомобили.

– Так что дальше-то было?

Выдернутый из состояния блаженного недеяния, Павлик некоторое время недоуменно смотрел на спутника, а потом, усмехнувшись, тряхнул головой:

– А! Я же вам про точку сборки рассказывать начал. Так вот и выясняется, что ключом к мирам тем наше сознание служит. А точнее – состояние сознания этого. Одно состояние сознания – один мир, другое – меняется мир потихоньку. Ну а если сильно сознание менять начать, так там уже вообще непонятно что начинает твориться. Вот отсюда этот термин и возник – точка сборки. Определенное состояние сознания положением данной точки и определяется, если совсем просто говорить. А коли мало вам привычного мира, следовательно нужно эту точку сборки раскачивать. Расшатывать, если хотите. Поменяется точка сборки – поменяется и состояние сознания, а с ним – и мир весь…

– А зачем это нужно-то? Вам что, этого мира мало?

– А я и не говорю, что нужно, – Павлик пожал плечами и задумчиво посмотрел на улыбающегося собеседника. – Тут, Игорь Сергеевич, кому что, как говорится. Кто-то еще и в этот мир не наигрался, и ему такие экспириенсы абсолютно до лампочки, понятно. А кто-то тут уже уставать начал, пусть и сам пока ничего понять толком не может. Оно же, знаете, как начинается-то? Незаметно. Вначале – тоска какая-то внутренняя. Потом – больше. Я по себе, конечно, сужу, и как оно все у других проходит, только им и известно. Но у меня так именно было. Это я потом, естественно, понимать только стал, но экспириенс тот сразу все точки над «i» расставил. Да и сны те, когда вдруг мирок привычный рушиться начал… А тут – бах! – и прямо в омут с головой! На этом фоне, можете поверить, вот это вот великолепие, – он с улыбкой неопределенно покрутил рукой в воздухе, – меркнет сразу. По крайней мере, со мной все так и случилось. Может, в натуре неугомонной дело, может, еще в чем-то, но факт фактом остается: как открылись передо мной миры те – наш привычный и померк. Я же будто в тюрьме жил, выходит. Вокруг вселенные целые скрыты, а я, как котенок слепой, в одной из них заперт. А если разбираться начать, то вообще непонятно: кто заперт, зачем, почему. Сплошные вопросы, короче. Вот и начинает народ потихоньку с точкой сборки этой экспериментировать, чтобы горизонты бытия своего расширить. Методы все известны давно, как выяснилось. Кто-то в медитацию с головой ударяется, кто-то – еще в какие практики. Дыхание вон то же самое холотропное взять. А некоторые самым коротким и прямым путем идут. Медитация – это вообще на годы, и не факт, что результат какой-то будет, между прочим. Дыхание попроще, конечно, и побыстрее, но и тут свои нюансы есть. А субстанции разнообразные вас сразу в эти самые искомые пространства определят. И вас, заметьте, не спросят, хотите вы, нет ли. Отец Фармазон же с этим точно и столкнулся. Жил себе в однозначной вселенной до поры до времени, а потом взяли и, не спросясь, в мрачные бездны, как щенка, за шкирку погрузили. Никто ж не знал, что в нем натура такая неугомонная и романтическая обнаружится. Он в опусе том своем со всей космической прямотой и пишет: «Отбросим страх, братья и сестры, и все как один стройными рядами шагнем за черту!» А чтобы никто не сомневался в программе его, он тут же опытом своим аявасочным и делится. И подробно, кстати, делится. Красоты расписывает, что открылись перед ним, и перспективы всякие рисует. Ну а реакцию представить себе вообще ни разу не сложно, – Павлик с улыбкой пожал плечами и тоже закурил.

– Да-а-а, воистину неугомонным товарищем отец Иммануил оказался, – типичный московский аллигатор аккуратно затушил сигарету и коротко хохотнул. – Кто бы мог подумать!

– Никто, – его спутник хмуро поежился и задумчиво уставился куда-то за горизонт, словно призывая горние выси в свидетели своего категоричного утверждения. – Никто такого подумать не мог, тут вы правы, – он затушил бычок в монументальной урне и кивнул в сторону внедорожника. – По коням?

– По коням! – согласился Игорь Сергеевич и направился к пассажирскому сиденью. Пристегнувшись, он несколько секунд возился с креслом, подыскивая удобное наклонное положение. Удовлетворившись наконец результатом своих манипуляций, он откинулся в нем с легким вздохом и принялся блаженно щуриться на дорогу. – Хорошо!

– Неплохо, – подтвердил Павлик и мельком посмотрел на часы на приборной панели. – И идем нормально, без задержек. Бог даст, часиков через пять в Соколе будем.

– А отец Иммануил-то в итоге успокоение себе нашел?

– Если бы… Но тут, я думаю, диагноз его виноват…

– И что у него за диагноз?

– Вытесненный в подсознание страх смерти, Игорь Сергеевич. Это если инструктору верить, который с ним сессии холотропные проводил. Так и заявил: вы, дескать, святой отец, раздвоение парадигмы в своем духовном багаже имеете. С одной стороны, вам как служителю культа про вечную жизнь прихожанам говорить положено, а с другой – вы и сами от страха смерти страдаете. Но из-за ваших официальных воззрений у вас, мол, вытеснение в подсознание и произошло. В самые вроде бы как сумрачные области он этот страх в себе загнал. Загнать-то загнал, да ведь тот все равно внутри остался! Вот и действует оттуда потихоньку, психику разрушая неустойчивую. Отец Фармазон вначале на дыбы встал, по словам Василия, а потом сник. Сник и признался. Да, говорит, есть такое дело – боюсь! Вот они теперь с этим страхом и работают, – Павлик фыркнул и раздосадовано помотал головой. – Тяжело наследие царского режима, фигурально выражаясь.

– А что тут смешного? – Игорь Сергеевич удивленно посмотрел в ответ и покачал головой. – Я, например, вашего святого отца понять легко могу. Смерть – штука неприятная, кто бы спорил.

Павлику показалось, что его напарник внезапно помрачнел и даже немного осунулся, хотя тот продолжил как ни в чем не бывало:

– Можно подумать, вы, молодой человек, смерти не боитесь!

– Я-то? – он снова бросил на собеседника косой взгляд и задумчиво прикусил нижнюю губу. – Как сказать… А точнее – как посмотреть. Боюсь, конечно, но совсем не так, Игорь Сергеевич, как вы или отец Фармазон. Да и боюсь-то я совсем не того, чего все нормальные люди боятся. Но вам, например, это простительно, уж извините меня за прямоту. Вы же не опытный еще совсем, и с иллюзиями своими накрепко срослись, если можно так выразиться. А отец Иммануил, он ведь и опыт имел соответствующий, да и бесед разъяснительных с ним сколько провели. И Василий ему краткий курс молодого бойца читал, да и я… – он с улыбкой подмигнул своему спутнику и пожал плечами. – Но не в коня корм оказался. А скорее всего, время просто нужно святому отцу. Для переосмысления, что называется…

– А при чем тут беседы ваши? По мне, так ими одними в таком вопросе сыт не будешь. Да и вообще, не очень понятно, как в этом деле разговоры помочь могут. Сколько ни строй конструкции красивые, а от смерти никуда все равно не деться…

Игорь Сергеевич тихонечко вздохнул и поморщился. Павлик, продолжая улыбаться, взглянул на него пару раз, но потом не выдержал – тряхнул взлохмаченной головой и рассмеялся, разогнав набиравшую напряжение тишину в салоне.

– А тут вы чего такого смешного углядели? – хозяин жизни удивленно посмотрел на него и достаточно раздраженно повел плечами. – Я вот, к примеру, святого отца вашего очень хорошо понимаю, еще раз повторю. А ваша реакция, молодой человек, мне сейчас абсолютно непонятна! Все эти концепции ваши красивые, как я полагаю, о суровую реальность разбиться в один прекрасный момент могут. Вы об этом не думали?

Павлик примиряюще помахал рукой и улыбнулся помрачневшему спутнику:

– Думал, конечно, Игорь Сергеевич. Я вам более того скажу: я над этим вопросом столько раз размышлял, сколько вы, наверное, даже представить себе не сможете. И я вам вот что отвечу: вы меня в теоретики абсолютно напрасно записать изволили! Я же вас насквозь вижу, уж не обижайтесь. Вы же на полном серьезе думаете, что я вам с чужих слов песни красивые и складные пою. Не так, разве? Молчите? Стало быть, правильно я вижу вас, – он торжествующе погрозил пальцем своему пассажиру, невольно улыбнувшемуся при этих словах, и с довольным видом покивал головой. – Уж будьте уверены: то, о чем я вам говорю, – не абстракция какая-то там туманная для меня, не хрень умственная, а самая настоящая истина и есть. Если я вам говорю, что нет смерти, значит, вижу это я, пусть и неотчетливо порой, как через стекло то самое пресловутое. Если говорю, что смерть иллюзия есть, можете мне на слово пока поверить – я не верю в это, а знаю это, нутром всем своим ощущаю, если хотите! Но тут ведь вопрос выбора просто: будь ваше на то желание, так и вы все увидеть и понять бы смогли. А как увидели и осознали бы, так сразу бы в суть происходящего проникли. Ну а дальше уже – как с кошмаром ночным, если доступные аналогии проводить. Пока вы его за чистую монету принимаете, знамо дело, и испуг будет, и дискомфорт, и прочие всякие негативные составляющие. А вот если вы кошмар как иллюзию осознаете, поймете, что не взаправду все это, тогда и исчезать ничему не нужно будет. Когда вам природа кошмара ясна и понятна станет, то и сам страх в один короткий и ослепительный миг исчезнет!

– С кошмаром ночным, Павел, вы, может быть, и правы. Но мы с вами сейчас о смерти говорим, а не о снах. Не очень корректна тут аналогия ваша, мне кажется.

– Еще как корректна! – несогласно тряхнул головой молодой человек и несильно шлепнул ладонью по рулю. – А то, что вам кажется что-то, так это от неведения идет, уж простите за прямоту…

– Не совсем вас понял?.. – брови Игоря Сергеевича поползли на лоб, и он удивленно уставился на своего водителя. – От какого такого неведения? Вы сейчас про чье неведение говорить изволите?

– Про ваше, естественно. Про то самое, с которым тут все выросли и существуют. А вообще-то, – Павлик тяжело вздохнул и стрельнул глазами в сторону своего спутника, – даже и не в неведении дело. Тут и магия слов свою роль сыграла, и еще – неумение людей размышлять. Так что, Игорь Сергеевич, тут проблема комплексная вообще-то.

– Господи-и-и! – раздраженно протянул тот в ответ и отмахнулся. Похоже было, что Павлик действительно немного завел его, и типичный московский аллигатор потерял свое обычно хорошее расположение духа. – Магия слов какая-то! Неумение размышлять! Да тут хоть сто лет размышляй, а изменится-то что в итоге? Хоть голову сломай, а от смерти вы куда денетесь, молодой человек?

– Да никуда. Не нужно от нее никуда деваться. Я же уже все сказал вам, что думаю на этот счет. А по поводу размышлений я вообще с вами ни разу не согласен, если хотите мое мнение знать. Стоит вам поразмышлять немного да разум свой работать заставить, так для вас проблема смерти в принципе исчезнет. И как класс, и как явление исчезнет, – Павлик с важностью покивал и, не выдержав, расхохотался. – У вас, правда, совсем другие проблемы появятся, и серьезнее еще на порядок, но со смертью вы раз и навсегда разберетесь. А если уж начистоту говорить, так это вообще самое легкое из всего, что возможно.

– Что – самое легкое?

– Со смертью разобраться – самое легкое. И избавиться навсегда от иллюзии этой. Легче этого, Игорь Сергеевич, поверьте, ничего нет. Если бы мне разумного человека дали, мне бы и пары часов хватило, чтобы в Царствие Небесное страждущего товарища ввести. В котором ни смерти нет, ни прочих омрачений разума больного и беспокойного.

Владелец заводов и пароходов некоторое время внимательно изучал лицо своего оппонента, который весь сосредоточился на управлении автомобилем, а потом с удивлением пожал плечами и, усмехнувшись, развел руки в стороны:

– Удивительный талант! Где вы серьезно, а где шутки шутите – мне не понять…

– А какие тут шутки могут быть? Я с вами вполне серьезно сейчас разговариваю. И никаких хиханек и хаханек, прошу отметить, в моих словах нет.

– И что, пары часов точно хватит? – хозяин жизни даже не пытался скрыть сарказма. – Не маловато ли будет для такого чуда, а, молодой человек?

– Многовато, Игорь Сергеевич! Если у человека хотя бы три извилины в голове есть, тогда многовато. Бывают, конечно, и сложные случаи, – Павлик тоже ответил ироничной улыбкой, – типа отца Фармазона, но это редкость большая. А нормальному и адекватному человеку и часа хватить должно. Тут я вам что хотите на кон поставить могу, – он на несколько мгновений задумался и вдруг просиял в широкой улыбке. – Даже «гелик» свой, если уж на то пошло!

Игорь Сергеевич несколько ошарашенно покачал головой. Потом улыбнулся, как заговорщик, словно его голову посетила изумительная и неожиданная мысль:

– А вот и отлично! Как я, по-вашему, достаточно разумен?

– В каком смысле? – пришел черед Павлика удивляться. – Вы-то тут при чем, не совсем понял?

– Так вы же сами сказали, – типичный аллигатор развел руки в стороны, транслируя в мир детское удивление и старательно пряча норовившую проступить на губах улыбку. – Дайте, мол, мне разумного человека только – я ему глаза за два часа открою! Вот я и спрашиваю: я, по вашему мнению, достаточно разумен для такой процедуры?

– Вы?! – Павлик даже отвлекся от дороги и пару мгновений недоверчиво рассматривал нарочито невозмутимое лицо своего пассажира, словно не веря своим ушам. Видимо, беглый осмотр ясности не добавил, потому что он с озадаченным видом покрутил головой и хмыкнул. – А вам-то это зачем, позвольте уж поинтересоваться?

– Что значит – зачем?! – бизнесмен, которому собирались отказать в желаемом апгрейде жизненных устоев, даже, казалось, не на шутку обиделся. – Интересно у вас получается! Святому отцу вашему – нужно, вам с Василием этим – нужно. А я что, по-вашему, хуже святого отца получаюсь?!

Павлик успокаивающе помахал в воздухе рукой, словно дирижируя ситуацией.

– А при чем тут – хуже? Тут же не в «хуже» дело-то, и не в «лучше» отнюдь. Здесь в необходимости вопрос, насколько я себе на сегодняшний день все это представляю. Вот я вас и спросил: вам-то оно зачем потребовалось? У отца Фармазона ведь причина уважительная есть – страх тот вытесненный, что в подсознании у него засел. А вам-то оно на кой ляд? У вас, как мне кажется, ни страха особого нет, ни прочих причин, чтобы в этом вопросе копаться.

– Вы от ответа тут не увиливайте, – хозяин жизни, похоже, сумел взять себя в руки и с прежней ясной улыбкой наседал на своего молодого спутника. – Вы мне на вопрос прямо ответьте: я, по-вашему, достаточно разумен? У меня искомые три извилины есть в наличии?

– У вас? У вас больше, Игорь Сергеевич.

– А это хорошо или плохо?

– Смотря для чего. Миллионы сколотить – так, скорее, хорошо. А если про бессмертие вам объяснять, то тут наоборот, пожалуй, выйдет. Упрямый вы очень… И за знания свои чересчур уж сильно держитесь. А если на чистоту говорить, так и не за знания даже, а за то, что сами таковыми считаете. И совершенно искренне, отмечу, считаете. И именно это проблемой оказаться может.

– Увиливаете? – констатировал собеседник и громко расхохотался. – Ну вы и жук, Павел!

– Да почему – жук? – Павлик, судя по всему, завелся не на шутку: он раскраснелся и нахохлился, и Игорь Сергеевич на секунду поймал себя на мысли о маленьком и рассерженном воробье, отчего рассмеялся еще сильнее. Павлик, однако, быстро взял себя в руки и уже улыбался. – Ничего я не увиливаю… А было бы желание, так и вам все по полочкам разложить – пара пустяков…

– Бессмертие – пара пустяков? Ну что ж, валяйте! – его довольный пассажир радостно закивал и, коротко хохотнув от предвкушения обещанных откровений, поудобнее устроился в кресле. – А чтобы мотивация сильнее была, я и сам ставку сделаю! – он сделал вид, что на секунду погрузился в непростое раздумье, а потом прищелкнул пальцами и отвесил шутовской полупоклон. – Я вам, молодой человек, той же самой монетой отплачу. Раз вы на кон своего железного коня поставить готовы, которым так дорожите, я чем хуже? Вы своего коня – на кон, простите за каламбур, а я – своего! – Игорь Сергеевич с преувеличенной нежностью погладил затянутую кожей торпеду внедорожника. – По-моему, очень даже справедливо получается. И ставки равные. Без машины, конечно, не жизнь, – он с сарказмом прикусил губу, силясь остаться серьезным, – но уж переживу как-нибудь! Да и потом, что такое кусок бездушного металла, когда на кону бессмертие стоит?! Пыль для моряка, как говорит один мой знакомый. Готовы, молодой человек?

– Вы что, серьезно, что ли? – Павлик недоверчиво смотрел на улыбающегося хозяина жизни, потом улыбнулся и махнул рукой. – Да ну вас!..

– Серьезней некуда, молодой человек! Слова сказаны, давайте за дело браться. Вы сами условия необходимые оговорили. Три извилины искомые, разумность, – начал он загибать пальцы, с преувеличенной серьезностью поглядывая на Павлика. На лице у него утвердилось невероятно глубокомысленное выражение, которое он с усилием сохранял, пряча улыбку. – Ничего не забыл, нет? Ну, условия соблюдены, – копируя спутника, он ласково погладил себя по макушке. Этот-то жест его и подвел: не выдержав накала театральности, Игорь Сергеевич от души расхохотался. – Итак, что мы имеем? Два верных железных коня – наши ставки, на кону – бессмертие либо его отсутствие, и два игрока, – он дурашливым поклоном поприветствовал в конец озадаченного поворотом дел Павлика, а себя еще раз погладил по голове. – Валяйте, молодой человек! Даже искомые два часа, которые вы обозначили, я готов превратить в три. Час форы – годится? На мое упрямство, как вы выразились?

– Знаете что? Вам такими темпами никаких «Гелендвагенов» не хватит, простите за прямоту, – в глазах Павлика уже запрыгали озорные бесенята.

– За меня беспокоитесь? Премного благодарен, но переживу!

– Я не переживу, – спутник типичного аллигатора пожал плечами, демонстрируя крайнюю степень огорчения. – Мироздание не простит. У вас машину отобрать – как у младенца в песочнице совочек, уж извиняюсь за сравнение.

Игорь Сергеевич коротко хохотнул, с восхищением глядя на невозмутимое Павликово лицо.

– Однако! Но вы, Павел, не переживайте, если что. Мироздание вас простит, можете мне верить на слово. Да и слов уже, действительно, больше, чем нужно, наговорили. Условия мы обсудили, ставки сделали. Все в добровольном порядке и по согласию, так что насчет претензий от мироздания будьте спокойны. Валяйте, показывайте бессмертие обещанное. И иллюзии мои, с которыми я, по вашему мнению, в обнимку живу, – в студию! У вас, – Игорь Сергеевич демонстративно взглянул на свой шикарный хронометр, – три часа времени для решения этой благородной задачи. Или больше нужно? Я готов еще форы вам дать. Главное, чтобы до Сокола управились.

Павлик сокрушенно помотал головой, искоса поглядывая на лучащееся довольством лицо своего оппонента и, видимо, осознав неизбежность происходящего, согласно кивнул:

– Ну вы и упрямец, Игорь Сергеевич! А форы не нужно. Трех часов – выше крыши, сами увидите. «Гелик» ваш я, конечно, не возьму, но бессмертием вас одарить готов. Точнее, – он скептически окинул своего пассажира взглядом, – я вам его показать могу. В чем разница, спросите? А все просто. Еще человек Иисус своим ученикам говорил: «Вы слушаете, но не слышите. Вы смотрите, но не видите». Дать-то я дам, Игорь Сергеевич, а вот сможете вы это взять или нет – вопрос второй…

– Давайте, – тот с согласным кивком уже протягивал сложенные лодочкой ладони и широко улыбался. – Вы давайте, Павел, а уж смогу я взять или нет – мои проблемы, как говорится. Показывайте, а увидеть-то я постараюсь! И давайте к делу переходить – часики-то тикают! – он приложил обозначенные «часики» пафосной наружности к уху и требовательно постучал по стеклу хронометра, одарив водителя улыбкой.

– Даю, – тот кивнул и тяжело вздохнул. – Даю, Игорь Сергеевич, готовьтесь брать. Только вот предчувствие у меня не очень что-то. У вас сейчас парадигма сломается, а перед тетушкой опять мне отвечать?

– А тетушка тут при чем?

– Как – причем? Мало ли что с вами после прозрения случиться может? Бросите все свои аллигаторские игрушки и рванете на Багамы какие-нибудь с Танюшей на вечное поселение, а кто в ответе будет? Правильно, я! – он скорбно покачал головой и нахмурился еще сильнее. – Если отца Фармазона тетушка мне кое-как, но простила, то с вами такой трюк уж точно не прокатит. Сожрет она меня за вас…

– Однако! – Игорь Сергеевич с неподдельным восхищением смотрел на бесстрастное лицо своего молодого спутника. – Вы, я так понимаю, и правда верите во все это?

– Во что? В бессмертие? Или в то, что его даже вам показать можно? – Павлик прыснул и похлопал от избытка чувств по ни в чем не повинному рулю. – А что? Умом вас мать-природа не обделила: три заветные извилины – на месте. С разумностью вашей в процессе разберемся, – он снова рассмеялся, а потом, внезапно посерьезнев, пристально посмотрел своему собеседнику прямо в глаза. – Я вас предупредил, а там уж все в руках Орла нашего Говинды, как мудрые люди в Индии говорят. Так что, если что – на себя пеняйте! Готовы?

– Всегда! – рука московского аллигатора взлетела в пионерском салюте, который Павлик принял с благосклонным кивком.

– Вы сейчас зауми от меня всякой ждете, и зря. Я вам больше того скажу: тут проблема одна только, и она в том, что все просто аж до невозможности. А для умных сильно это и есть та самая первая и последняя проблема, с которой они по определению справиться не в состоянии. Сильно умным же кажется, что все сложно быть должно, «Через тернии – к звездам!», как говорится. А стоит только в простоту такую упереться, так сразу мысли о подвохе начинаются. Не может быть, дескать, чтоб такой глобальный вопрос таким простым и очевидным оказался! Впрочем, это прелюдии все, конечно, – Павлик махнул рукой и пожал плечами. – Я вам все, как есть, покажу, а увидите вы, поймете ли – ваши проблемы, лады? И начать, Игорь Сергеевич, лучше всего с простого самого. С самого главного заблуждения, с которым люди никак разобраться не в состоянии. Мы же с вами сейчас про смерть людскую речь ведем? И про возможность бессмертия, правильно?

– Правильно. И что?

– Но вы же сию вот минуту на все сто процентов уверены, что смерть жизни противоположна. Разве не так?

– Так это же очевидно, молодой человек! Для любого разумного человека, как вы выражаетесь, по крайней мере.

– Конечно, очевидно. Тут всем все очевидно, пока разбираться не начнешь в вопросе подробно. Вам вначале очевидно было, что сложнейшие системы без участия Творца образовываться могут, а теперь вы хоть изредка над этим вопросом задумываться станете. Рупь за сто даю, что начнете. По себе знаю и сужу. Вы отныне нет-нет, да и задумаетесь: раз есть система сложнейшая и разумно устроенная, точно ли сама по себе она возникла? Потом еще вам очевидно было, что у вас воля свободная есть и полная самостоятельность в поступках. Но, если вы еще наш разговор в ресторане помните, я тогда доходчиво показал, что человек есть лишь винтик в механизме огромном. А в механизме том все на все влияет и все со всем связано, и у части механизма этого сложнейшего никакой собственной свободной воли по определению быть не может. Больно ли вам слышать это снова, горько ли, но от фактов упрямых никуда не деться как ни крути, было бы желание думать и размышлять только. Я вам, Игорь Сергеевич, на действительно очевидных вещах сейчас внимание заостряю! И вот ведь парадокс: начали с вами все по полочкам раскладывать, так вам и самому все ясно и понятно стало, а стоило чуть-чуть времени пройти – и у вас все опять на старые и привычные места возвернулось. Если вам мое мнение интересно, так вот это самое настоящее чудо и есть! Спроси я у вас сейчас про вашу волю свободную, вы ж мне опять на голубом глазу ответите: да, дескать, свободен я в выборе своем! А начнем повторять урок, – Павлик усмехнулся, – вы снова плечами пожмете и признать вынуждены будете: другая очевидность совсем налицо.

– А к чему вы это все, я не совсем понимаю?

– Это я к тому, Игорь Сергеевич, что вы сейчас опять про очевидность заговорить изволили, но тут, можете мне на слово поверить, вас точно такой же конфуз ждет, как и с волей, которая свободна, по-вашему. Вы вот предыдущий урок не осознали по-настоящему, зато теперь про другую очевидность твердите: дескать, смерть жизни противоположна, и в доказательствах это, понимаете ли, даже не нуждается! А я вам так отвечу: вы на все эти ваши очевидности плюнуть должны, и с высокой колокольни желательно, чтобы в вопросе разбираться начать. А пока вы плюнуть не сможете, бесполезно все: так и будете в плену иллюзии вечной. Это и есть та самая ломка парадигмы, про которую я вам то и дело твержу. Мы же устроены так: руками и ногами в знания наши липовые вцепились, и оттого чуда вечного увидеть не можем! А виной всему – та самая очевидность, которая на поверку шизофрений полной оказаться может. Примеров – тьма. Если я вам скажу, что песочница во дворе сама собой случайно организовалась, да еще и свое видение процесса опишу: дескать, ехала мимо куча машин, одна – с песком, вторая – с деревяшками разными, третья – с краской и кистями, к примеру, а потом все это случайным образом из машин вывалилось, сложилось само собой в конструкцию жизнеспособную, песком заполнилось и покрасилось еще для пущей красоты, вы мне что на такие речи скажете? Молчите? Правильно молчите, между прочим. Вы со мной даже разговаривать не будете, если уж руку на сердце положить. Во-первых, если товарищ такие позитивные мировоззренческие парадигмы излагает, то этот товарищ дебил, как минимум, а с дебилом время на общение тратить кто ж будет? Во-вторых, вы от меня подальше в целях самосохранения еще отойдете. Мало ли, что у этого странного товарища на уме и чем он вас еще удивить пожелает? Вы вот сейчас улыбаетесь сидите, но ведь в научном мире за это премии всякие дают и еще дифирамбы поют при этом! Объяснило, мол, очередное светило, как сложнейший механизм космический сам собой из ни хрена и случайным образом возник! Одно светило объяснило, а остальные сидят – умиляются. В ладоши хлопают, слезы радости утирают! Точно, дескать, вот так оно и было, скорее всего, и по-другому не могло просто! Но если этим светилам ту чудесную историю про песочницу рассказать, каков эффект будет? Правильно, точно такой же: пальцем у виска покрутят и вывести товарища дебила из зала попросят, чтобы не отнимал у светил драгоценного времени. А я вас теперь так спрошу: а разница-то в чем, собственно? Что, песочница, выходит, сама собой случайно организоваться не могла, а космос наш – запросто?! Космосу, если я логику этих светил правильно понимаю, образоваться самому собой и случайно всяко проще, чем песочнице этой, времени только потребуется побольше. Миллиардов несколько лет пройдет – и все само по себе замечательным образом устроится: и звезды появятся, и планеты, и законы физические тут же на радость друг другу самоорганизуются, и жизнь – тут как тут, уже на подходе! А в качестве венца жизни этой самой – набор светил в Нобелевском комитете, которые происхождение самих себя и мира окружающего объяснить друг другу пытаются. А теперь скажите мне, руку на сердце положа, дорогой Игорь Сергеевич, нам вот этих товарищей позитивных точно светилами считать надобно? А разве не имбецилы это с двумя извилинами? С параллельными, кстати, друг другу извилинами, если вам мое мнение на сей счет интересно! Но ведь для имбецилов тех все вполне понятно и очевидно, если не начинать их драгоценную очевидность по косточкам разбирать! – разгоряченный Павлик утер вспотевший лоб и подмигнул тихо смеявшемуся спутнику. – Но ведь и для вас сейчас очевидно, что смерть жизни противоположна, как вы только что сами заявили. А вы хоть раз над этим вопросом задуматься пытались? Точно ли оно так, или эта очевидность ваша – суть иллюзия разума просто, да еще и омраченного проказой невежества до кучи…

– Павел, а у меня пока никаких оснований нет сомневаться в этом утверждении. Жизнь – это жизнь, смерть – окончание жизни. Разве не так? У нас тут примеров – на каждом шагу, – Игорь Сергеевич нахмурился и слегка прикусил губу. – Так что извините, но я пока даже оснований не вижу сомневаться.

– Сейчас увидите. Вы сейчас все увидите и поймете. Тут и сложного-то нет ничего, помяните мое слово. Сами смотрите: мы же с вами в мире бинарном живем. Двойственном, если хотите. И мир этот из пар противоположностей состоит. Верх – низ, черное – белое, добро – зло. Ну и так далее до самой сияющей бесконечности. Вот вы за такую пару противоположностей жизнь и смерть принимаете, верно же?

– Все верно, Павел. И мой личный опыт мне в этом сомневаться не позволяет…

– А вы подождите. И подумайте непременно хорошенько! Разве смерть именно жизни противоположна? А может быть, не жизни, а рождению? Как вам такой поворот?

Поворот был резким, о чем убедительно свидетельствовали удивление на лице и нетипичная для типичного московского аллигатора ошалелость во взгляде. Он уточнил:

– В каком смысле?

– Да в самом прямом, в общем-то. Рождение – смерть, вот так эта пара противоположностей выглядит. Рождение – начало, смерть – конец…

– А жизнь тогда, по-вашему, – это что?

Павлик недоуменно пожал плечами, стрельнув глазами в сторону собеседника.

– Процесс, естественно. Сложнейший процесс. Единый и неделимый, кстати, как мы с вами только что вместе разобрались. В этом процессе все со всем связано, все на все влияет. В рамках этого процесса, если так выразиться позволите, постоянно что-то рождается и не менее постоянно что-то умирает. Обновление вечное происходит в рамках процесса этого, если хотите. Смерть, Игорь Сергеевич, – это не противоположность жизни вовсе, как люди в последнее время думать начали. Смерть рождению противоположна, а не жизни! И пусть сейчас этого не понимает почти никто совсем, но от глупости людской, по сути, не меняется ведь ничего! Только вот сам процесс, кстати, жизнь то есть, никоим образом этими самыми рождениями и смертями затронут быть не может, если уж руку на сердце положить.

На некоторое время молчание заполнило салон – Игорь Сергеевич напряженно осмысливал услышанное. Потом он издал весьма забавное удивленное какое-то кряканье и с улыбкой кивнул:

– Закрутили вы, молодой человек… Однако… Но пусть и правы вы, а что же меняется-то от этого? Ровным счетом ничего эти ваши выкладки не меняют! Пусть смерть рождению противоположна, а не жизни, но смерть-то сама никуда не исчезает? Да, согласен, пусть мы – и части процесса некоего, но ведь эти части, мы то бишь, они же и рождаются, и умирают! Вот и выходит, что все эти рассуждения ваши ровным счетом главного самого не затрагивают! Если вы мне так свое хваленое бессмертие показать хотите, – он лишь махнул рукой с пренебрежительным смешком.

– Нет. Так я вам бессмертия показать не хочу. В принципе, не обижайтесь только, будь вы готовы сейчас, вы бы моментально все сами уже просекли и увидели, но с вами, как я сейчас понимаю, повозиться придется, – Павлик взял паузу и некоторое время сосредоточенно о чем-то размышлял, не обращая внимания на своего спутника, а потом решительно тряхнул головой. – Ладно, раз длинной дорогой придется идти, то так тому и быть! На длинной дороге, Игорь Сергеевич, сложностей особых тоже нет, но я еще раз повторю особо: вам на очевидность кажущуюся многих привычных вещей плюнуть нужно. Забыть про очевидность вам необходимо, если в суть вещей и явлений проникнуть хотите! Если вам проще так, можете моим примером воспользоваться. Мне же тоже очевидно было до поры до времени, кто я такой! Я же, как ребенок, ржал, когда отец Олексий мне что-то объяснить про настоящего меня во время поездок наших пытался. И что? Все эти мои смехуечки в один ослепительный миг закончились, когда на церемонии мир привычный рухнул. Впрочем, ладно, – он прихлопнул ладонью по рулевому колесу. – Время идет, а нам с вами еще семь верст раком до катарсиса вожделенного, как один мой знакомый говорит, – Павлик усмехнулся. – Не будем времени терять, а то так и без коня своего остаться можно! А чтобы к главной части Марлезонского балета приступить, давайте-ка для начала с терминологией опять разберемся, благо у нас с вами в ресторане уже на эту тему разговор был. Вспоминайте, Игорь Сергеевич, разговор этот, а заодно и то, какое определение жизни мы с вами дали. Помните?

– Определение жизни? – типичный аллигатор некоторое время сосредоточенно размышлял, а потом радостно щелкнул пальцами. – С опытом что-то связано у нас было, правильно?

– Угу. Именно, Игорь Сергеевич! Жить – значит опыт бытия получать. Именно к такому выводу мы с вами в ресторане совместно и пришли. А теперь вспоминайте, что нам опыт бытия получать позволяет?

– Сознание, Павел, – Игорь Сергеевич добродушно улыбнулся и подмигнул своему спутнику. – Как видите, помню еще кое-что!

– Зачёт! – Павлик показал ему большой палец и одобрительно покивал. – Я ж говорю: с вами бы поработать чуть-чуть – из вас бы реально толк бы вышел! Вам только про очевидность вашу липовую забыть, а там уже один шаг только и останется до катарсиса вожделенного…

– Прямо вот так? Один шаг?! И хваленое ваше бессмертие – в кармане у меня? – в голосе хозяина жизни сквозила нескрываемая издевка, но Павлик ее полностью проигнорировал. Пренебрежительно скривив губы, он лишь отмахнулся:

– Я вам уже сто раз говорил и еще в сто первый раз повторю: главный приз тут вовсе не бессмертие, чтобы вам там до поры до времени не мерещилось и не казалось! Тут, Игорь Сергеевич, если вам мое мнение на это счет интересно, проблема не в том, что кто-то умрет, а, скорее, наоборот совсем…

– Наоборот?! В каком это смысле – наоборот?

– В самом прямом, естественно. Но давайте-ка лучше по порядку с этим вопросом разберемся, – Павлик завозился на сиденье, устраиваясь поудобнее. – Мы с вами сейчас бенефициара будем искать для начала.

– Кого, извините?! – удивление спутника было неподдельным. Он с подозрением уставился на невозмутимого Павлика, пытаясь разглядеть на его лице следы подвоха, а потом несколько раздраженно повел плечами и усмехнулся с издевкой. – При чем тут бенефициар какой-то? Знаете, молодой человек, какое ощущение у меня складывается? Мне кажется, что вы мне голову очень умело морочите, только цель вот пока не ясна!

– Ни в коем разе! – Павлик невозмутимо покачал головой, но не выдержав, едва заметно улыбнулся. – Я просто с вами на вашем языке говорить стараюсь, если что. Вы же аллигатор все-таки. Офшоры, бенефициары, – он рассмеялся, а потом неожиданно посерьезнел. – А если без шуток, то, прежде чем со смертью разбираться, вначале выясним: а кто же живет-то, собственно? – он легким взмахом руки пресек попытки оппонента что-то сказать и усмехнулся. – Вы подумайте лучше, а то опять скажете, что вам тут все очевидно.

– Но это действительно очевидно, Павел. Люди живут, если уж мы с вами про людей говорим. Рождаются, живут, умирают… Разве не так?

– Вы, Игорь Сергеевич, опять: как представитель малочисленного и богоизбранного народа, вопросом на вопрос отвечаете. Тогда определение дайте: а что такое, собственно, люди? Ну или человек, если вам этим термином пользоваться привычнее…

Бизнесмен некоторое время молча смотрел на Павлика, а после сокрушенно покачал головой:

– Я одного не пойму: вы серьезно это или нет? Что тут определения какие-то давать, если тут…

– И так все очевидно? – немного насмешливо подсказал тот. – А я ведь вам совсем недавно именно про это и твердил: стоит только разбираться начать в вопросе, от очевидности былой и следа не останется, а минут через десять вам и самому очевидно будет, что никакой очевидности тут нет, извините за каламбур. Вы же сейчас мне сказать готовы: а что тут, дескать, рака за камень заводить? Вот, мол, вы, Павел, вот – я, вон вокруг людей полно. Что тут усложнять, когда и так все ясно и понятно? Так?

– Примерно.

– Вот именно, что примерно. А мы ведь с вами уже касались краем этого вопроса. Помните, когда я пример с телом в коме приводил? Я же вам тогда все разжевал и разложил по полочкам! Люди в таком случае прямо говорят: впал, дескать, человек в кому и в ней находится. А разве есть в коме человек какой-то? Там же только тело пукающее и потеющее лежит. Да и то, если капельницу эскулапы поставили и следят за телом за этим…

– А к чему вы все это опять ведете?

– Да к тому, Игорь Сергеевич, что тут ключ ко всему самый главный находится! Мы же бездумно словами давно уже пользуемся. «Люди», «человеки», «жизнь», «смерть» – а что стоит за всеми словами этими, ни одна собака думать не будет. И правильно: зачем? Если и так все очевидно.

Павлик беззлобно спародировал оппонента, но тот обижаться не стал, а лишь усмехнулся. Молодой человек между тем продолжал:

– Но, как практика показывает, мы же тело в коме человеком по-прежнему называем! Но человека-то там нет уже! Нет там сознания, психики нет, один манекен биологический только. А если нет этого, о какой жизни говорить тут приходится?

Его спутник долго молчал, а потом недоуменно развел руками:

– Я повторюсь, наверное, молодой человек, но у меня все сильнее и сильнее ощущение, что вы издеваетесь надо мной просто. Ну не о смерти же тут говорить? Или как вы считаете?

– Я сейчас по вашим неверным стопам пойду, – Павлик торжественно погрозил ему пальцем. – Вопросом на вопрос отвечать стану, как вы это любите. Разве не с вами мы определение жизни дали? Разве жить – это не опыт бытия получать? Вот и скажите мне теперь, какой опыт кусок мяса на больничной койке получает? Там же нет никого, кто хоть какой-то опыт получать бы мог! Тело же автономно совершенно функционирует, как робот биологический, если хотите. Но психики-то с сознанием нет! Опыт там какой-то откуда, по-вашему, возьмется?!

Игорь Сергеевич замер с приоткрытым ртом, не имея аргументов возразить, и несколько секунд молча смотрел на Павлика, который явно наслаждался произведенным эффектом.

– Но вы же мертвым тело-то такое не назовете?!

– Нет, не назову. Только я же вам показал уже, что смерть и жизнь нельзя антагонистами считать. Ну в смысле того, что смерть жизни противоположна. Если вы эту пару противоположностей правильно осознали – рождение и смерть, то у вас разом все на свои места встанет. Тело родилось, но еще не закончилось. Да, не мертвое тело это, конечно. Жизнь в нем есть. Программы работают, процессы сложнейшие идут. Пусть и сбой определенный налицо, но смерти как конца тела тут нет. Но если мы с вами к нашему определению вернемся, то нет тут и никакого бенефициара, который бы опыт бытия получал… Нет того, кто живет…

– Но это же чушь какая-то получается! – Игорь Сергеевич раздраженно махнул рукой, но вскоре виновато улыбнулся. – Извините!

– Да бросьте, – откликнулся Павлик с великодушием опытного. – Тут с непривычки можно когнитивный диссонанс поймать…

– Да при чем тут диссонанс какой-то? Вы явно в логический тупик какой-то меня загнать пытаетесь! Выходит, определение жизни мы с вами неправильно дали, вот и все дела, молодой человек!..

– А другого-то определения тут и быть не может! Не известен другой-то способ жизни, Игорь Сергеевич! Хоть вы в полном расцвете сил и в здравии, хоть и слепоглухой с рождения, но у вас всяко опыт бытия присутствовать будет. У здорового – один, у калеки – другой. Только вот без опыта ни о какой жизни в принципе говорить не приходится! Нам с вами исключительно такая форма жизни известна, когда опыт некий получаешь. А вот у тела в коме никакого опыта нет вообще, Игорь Сергеевич! Это, если хотите, манекен обычный. Биологический только. Сбой какой-то произошел – травма там или еще что – и исчез внезапно кто-то, кто этот самый опыт бытия получал…

– И куда он исчез? Да и вообще, что же это за загадочный «кто-то»? – Игорь Сергеевич смотрел на своего оппонента, не скрывая насмешки и недоверчиво покачивая головой.

– А вот это и есть тот самый бенефициар, Игорь Сергеевич, о котором я вам давеча говорил! Мы с вами, считайте, в одном шаге от заветного Царствия Небесного. Если вы сейчас собственное упрямство и очевидность эту свою драгоценную отбросить сумеете – сразу и войдете. Я вам могу еще долго подробности разжевывать, – Павлик бросил взгляд на приборную панель и удовлетворенно кивнул, – благо время в запасе есть еще, но можно и короткой дорогой пойти. Так сказать, напрямки. Я вам прямо сейчас все сам покажу чисто в целях экономии нервов ваших и времени, а там уже – поймете, нет – не моя вина, что называется.

– Давайте короткой, – собеседник Павлика устало махнул рукой и откинулся на сиденье. – Чую, вы мне совсем рассудок разрушите, если этой вашей длинной дорогой следовать…

– Рассудок я вам поправлю только, – с завидным оптимизмом пообещал Павлик. – Но тут вы правы: мучиться-то зачем? А теперь вы мне только на один короткий и простой вопрос ответьте: что нам позволяет этот самый опыт бытия получать?

– В каком смысле – что позволяет?

– Ну, без чего опыт жизни в принципе получать нельзя, я имею в виду?

– Вы на органы чувств намекаете? Вы же про них только что говорили…

– Нет, – Павлик отрицательно покачал головой и тяжело вздохнул. – Я так и думал, что тут лучше время сэкономить. Я, вообще-то, на сознание намекал. Именно сознание и позволяет этот опыт получать, Игорь Сергеевич. Мы же с вами в ресторане уже про это говорили! Все необходимое уже у вас имеется, чтобы дважды два сложить! И именно оно – сознание – у тела в коме и отсутствует. Я так со всей космической прямотой и сказал: нет там бенефициара конечного. Нет сознания – нет и опыта жизни. И органы чувств тут хоть трижды здоровыми быть могут, а без него, без сознания то бишь, грош цена всей конструкции. Вот и выходит, что бенефициар главный во всем этом вопросе сознание и есть. И чтобы разобраться, а кто же живет, собственно, и кто умирает, голову сильно ломать не нужно. Тот, кто сознанием обладает, тот и живет. Это, Игорь Сергеевич, даже дятлу научному понятно должно быть…

– Подождите! Я вам так и сказал сразу: вы на ровном месте огород городить начинаете! Тот, кто обладает сознанием! – Игорь Сергеевич весьма похоже и нарочито спародировал своего визави, и тот улыбнулся. – У вас сознание же не на пустом месте появляется! Сознание, оно же в теле зарождается, и при помощи сознания этого тело и живет, в общем-то, если вашим определением пользоваться.

– А доказать вы это сможете?

– Что доказать?

– Что сознание в теле зарождается и существует. Доказать это вы сможете? Только уж без очевидности этой вашей, а только реальными фактами оперируя?

– Господи! – типичный московский аллигатор схватился за голову и жалобно уставился на невозмутимого водителя. – Вы меня с ума свести хотите, да? Что тут доказывать-то нужно, я не пойму? Это же…

– Очевидно, – с готовностью закончил за него Павлик и расхохотался. Мгновение спустя рассмеялся и Игорь Сергеевич, благодушно покачивая головой.

– Точно, смерти моей хотите. Или безумия…

– Наоборот, – молодой человек улыбался. – Я как раз поправить все хочу, на места свои поставить, до разума вашего достучаться, если хотите! А пока всего лишь предлагаю вам просто итог промежуточный подвести. И признать, что опыт жизни тот получает, кто этим самым сознанием и обладает. Если это тело, следовательно оно и живет, собственно. А вот если не тело сознанием обладает, а кто-то другой, тогда и расклад совершенно иным будет. Признаете?

– Ну это же не серьезно, молодой человек! Это уже, действительно, сумасшедший дом какой-то получается…

– Сейчас посмотрим, – оживленный Павлик приветливо кивнул и завозился на сиденье, разминая затекшее тело. Не отводя глаз от дороги, он погрозил пальцем. – Я вам сейчас общепринятый научный взгляд на природу сознания обрисую, а потом мы с вами вместе и разберемся, все ли там гладко и очевидно или нет. Годится? Я совсем коротко, благо вы школьный курс-то не забыли еще начисто, правда же? Главное – понять, что именно сознание за весь наш опыт бытия и ответственно. Мы же информацию о мире как получаем? Правильно, при помощи органов чувств. Я в ресторане вам уже кое-что объяснил и напомнил, но можно и еще раз, если забыли. Возьмем зрение то же самое хотя бы для примера. Если вы механизм подзабыли уже, то я в трех словах его напомню. Научную, разумеется, точку зрения. Падают лучи солнца на дорогу, скажем, отражаются от нее и на сетчатку глаза попадают. Там уже перекодировка происходит в сигналы электрические, а дальше они, сигналы эти, в головной мозг на обработку поступают. В мозгу у нас – процессы сложные электрохимические, в результате которых картинка и появляется: дорога с машинами и прочая разная лепость и благость. Верно я разложил?

– Вроде бы да… Только я ведь не физиолог, Павел, нюансами и деталями не интересовался.

– А я вот немного освежил школьные знания, когда в вопросе разбираться начал. Впрочем, давайте дальше идти. Со слухом, обонянием, осязанием, вкусом – все один в один, как под копирку. Потрогали вы что-то – мигом все это в сигналы электрические перекодируется и в мозг на обработку уходит. А вы, как вариант, шершавость асфальта ощутить можете или еще что-то. Слух – та же песня. Звуковые волны перепонки барабанной касаются, там – опять сигналы электрические, а после – уже звук. Пение соловья, допустим, или сигнала автомобильного гудок, – озорно подмигнув, он несколько раз просигналил и залихватски тряхнул головой. – Вот такая позитивная картинка научным сообществом и рисуется. Мозг, значит, из этих сигналов, от органов чувств полученных, нам с вами картину мира выдает. И картинку, и звуки, и запахи, и вкусы. А потом уже и мыслительные процессы начинаются. Для мышления любого ведь информация нужна, согласитесь? Вот увидели мы все это великолепие, услышали и начинаем думы думать да дела какие-то делать. И сознание, собственно, за всю эту роскошь отвечает. Так ведь?

– Наверное… А что вы тут неразумного и нелогичного видите, я понять не могу?

– Сейчас поймете. Только за руками, что называется, внимательнее следите. Пусть и правы товарищи ученые, и до поры до времени я с ними согласиться могу. Но вопрос у меня, все таки, возникает один. Точнее, не один – их множество. Но один – глобальный, а остальные – просто интересные. Самый интересный, на мой вкус, таков: а каким это таким загадочным образом электрические сигналы картиной заката вечернего, к примеру, становятся? Или запахом леса весеннего? Или криком птицы ночной?

– Знаете, Павел, мы с вами вроде бы на одном языке говорим, но порой мне вас понять – тяжкий труд, – типичный хозяин жизни с тяжелым вздохом повел плечами. – Какие сигналы картиной заката становятся?

– Электрические, Игорь Сергеевич. Мозг же ничем другим оперировать в принципе не способен. Стоит только свету на сетчатку попасть, он же мгновенно там в импульсы перекодируется, которые на обработку в мозг уже и приходят. Вот я и спрашиваю вас: как из электрических сигналов вся эта радость сорганизоваться может, – не слишком-то уважительным кивком он указал на обозначенную радость за окном машины и замолчал в ожидании ответа.

– Понятия не имею, молодой человек. Я же говорил вам уже – далека сфера интересов моих от науки. Вам тут к специалисту обратиться нужно, к физиологу какому-нибудь. У них, наверное, объяснение этому есть.

– Хрена лысого! – Павлик радостно хлопнул себя по колену. – Для вас открытием, конечно, это будет, но против фактов упрямых не попрешь: ни у одного специалиста, можете мне на слово поверить, таких объяснений нет! Нет, не было и не будет, кстати. Это я вам на сто процентов гарантирую…

– Не может быть! А как же объясняют-то это?

– Да никак!.. Аккуратненько обходят стороной сей вопрос, Игорь Сергеевич. В это тоже покамест на слово поверьте. Захотите вникнуть – сами во всем убедитесь. И что скажете мне на это?

Собеседник недоуменно пожал плечами и чуть приоткрыл окно, впустив в салон струю свежего воздуха. Вдоль дороги уже давно тянулся сосновый лес, на редкость домашний и уютный. Мощные свечи стволов уносились далеко вверх, а землю укрывал роскошный разноцветный мох: салатовый, темно-зеленый, местами почти черный. Затейливым лоскутным ковром он укутал подножия деревьев. Павлик с жадностью втянул в себя сосновый аромат и шмыгнул носом.

– Лепота! Так что скажете-то в итоге?

– А что тут сказать можно? Если даже вы и правы, мало ли загадок в мире? Сегодня не могут ученые объяснить – объяснят завтра. Наука-то на месте не стоит, молодой человек. Движется наука-то…

– Это точно, – Павлик прыснул и искоса взглянул на своего пассажира, – наука не стоит. Движется она, конечно, спору нет. Направление движения, правда, не очень понятно, если вам мое мнение на этот счет интересно знать. Чтобы вектор движения этого оценить верно, тут достаточно про теорию товарища Дарвина вспомнить, которую в школах до сих пор преподают, и все вопросы отпадут сразу. Тоже, кстати, момент интересный, – он восхищенно мотнул головой. – Нам ведь до сих пор наука эта ваша, которая движется куда-то, что твердит? Что человек от обезьяны произошел! Дескать, труд из обезьяны человека сделал, вот что товарищи ученые нам утверждают. А вот у меня тут один вопрос только и есть: а с какого перепуга обезьяны превращаться в людей-то перестали? Обленились, что ли, сукины дети? Раньше, стало быть, трудились, как черти, эволюционировали через «не могу» и «не хочу», а сейчас что? Лень-матушка обуяла? Или просто, на людей глядючи, плюнули? Смотрят товарищи обезьяны на человеческий социум и думают: накуй-накуй нам такая радость нужна, дескать, так лучше обезьянами и останемся! Так, что ли, выходит? И вы мне про движение науки после всего этого рассказываете?! У товарищей ученых, если им верить, сплошь – чудо на чуде и чудом погоняет. То у них пустота взрывается и сама собой во Вселенную организуется, то обезьяна трудиться и эволюционировать перестает, то электрические импульсы картиной заката становятся! Воля ваша, – Павлик с ухмылкой пожал плечами, – но прогрессом я бы такое движение научной мысли назвать никак не решился. То, что движется наука, – факт, и тут я с вами на все сто четыре с половиной процента соглашусь. Но вот куда она движется – это уже совсем отдельный вопрос, – он бросил быстрый взгляд на часы приборной панели и встрепенулся. – Пора к глобальному вопросу переходить, а то время выйдет, и я железного коня лишусь. А глобальный вопрос в данном случае один, по сути: кто это великолепие наблюдает-то у нас?

Игорь Сергеевич, с улыбкой слушавший рассуждения Павлика, теперь недоуменно на него уставился.

– Что значит – кто наблюдает? Вы сейчас вообще про что, молодой человек?

– Про мозг и сознание я сейчас, Игорь Сергеевич. Я к нашим баранам снова вернулся. Мы же с вами бенефициара главного ищем, если вы не забыли еще, вот я обратно к научной парадигме и вернулся. Баобабы же ученые что нам твердят? Сигналы от органов в чувств в мозг на обработку поступают, а он уже картину мира нам рисует. И картинку, и запахи, и звуки. И мысли, заметьте, тоже сознание создает, которое якобы в мозгу у нас зарождается. Но вот тут у меня как раз вопрос глобальный и возникает: а кто именно видит эту картинку? Кто запахи чувствует? Мысли, в конце концов, кто наблюдает?

Игорь Сергеевич на минуту даже оторопел от непривычного уровня абстракций и просто безо всяких мыслей вглядывался в своего юного спутника, а когда, видимо, предостаточно налюбовался этаким чудом, с сомнением произнес:

– И вот этот человек утверждает, что лишать рассудка меня не собирается?.. По-моему, вы перед собой именно такую задачу и поставили. Не знаю уж, как у вас там с бессмертием обернется, но мозг мой уже вскипеть готов. Вы слова простые говорите, а понимаю я их через раз на третий…

– А что тут понимать? Тут и понимать-то нечего, – как ни в чем не бывало затараторило «чудо». – Вы еще раз за руками следите: я же говорю, что согласен я до поры до времени с баобабами нашими учеными. Пусть даже импульсы электрические в мозгу картинкой становятся, запахами, звуками и мыслями, океюшки. Но ведь картинку-то наблюдать кто-то должен? Осознавать, если вам так больше нравится. Мне, например, в кошмарном сне представить сложно, чтобы электрические сигналы вначале в картинку сложились, а потом, кайф от такого события испытав, картинка сама себя наблюдать начала. Если по-научному, Игорь Сергеевич, к вопросу подходить, то тогда картинка в качестве объекта выступать будет. Объекта наблюдения. Ну или сознания, если хотите. Но ведь для объекта наблюдения еще и субъект наблюдения необходим. Разве не так? С запахами, мыслями, вкусами – как под копирку, история. Пусть даже электрические импульсы всем этим становятся, кто ощущает запахи эти? А мысли кто наблюдает? И мысли, и запахи, и вкусы – это же объекты все, но ведь тут и субъект необходим, чтобы полной шизофрении у нас с вами не получилось! Вот я и спрашиваю вас: а кто воспринимает все это великолепие? Наблюдает, воспринимает, осознает – пусть вас все эти термины пока не пугают и не путают, для простоты их можно синонимами считать. Но здесь ведь только одно важно, по сути: для того, чтобы что-то воспринимать, наблюдать, должен быть кто-то, кто такой способностью обладает. Иначе совсем дурдом, согласитесь? У товарищей ученых и так – перебор с чудесами. Вначале сигналы электрические картиной луга становятся, потом – запахами трав, потом – жужжанием шмеля… Потом – вкусом земляники, а после – и мыслями обо всей этой красоте. Это, разумеется, хорошо и здорово, но наблюдает-то это кто? Мысль сама себя не думать не будет, так? Правильно, не будет. Но процесс мышления-то хорошо каждому здоровому человеку известен: одна мысль промелькнула, другая… Допустим, мозг с сознанием все мысли порождает, но наблюдает-то их кто? Перед кем они мелькают? Кто их думает, если по-простому? Вот теперь вы мне на этот вопрос и ответьте: откуда берется тот, кто такой способностью – наблюдать – обладает?

Ждать ответа Павлик, похоже, должен был долго: весь облик его собеседника транслировал состояние некоторого ступора. Наконец Игорь Сергеевич взял себя в руки, покряхтел, собирая остатки мыслей и подобия аргументов в атаку за верного и любимого железного коня, и не слишком-то уверенно развел руками:

– Судя по всему, Павел, там же, в мозге, эта способность и возникает. Больше просто негде, сами понимаете.

– Охренеть! Логика у вас, – Павлик показал оппоненту большой палец и одобрительно причмокнул губами, – высший класс! В мозге, потому что больше негде! Как говорится, зачёт! А монетка – под фонарем, естественно. Там же светлее, правильно?

– Какая монетка?.. Под каким фонарем?..

– Анекдот такой есть бородатый. Про пьяницу. Тот под фонарем монетку искал, хотя потерял ее в переулке темном. И мотив поиска кристально ясен: тут же светлее! Так и у вас выходит…

– Да почему – у меня? Так, по-моему, большинство нормальных людей рассуждает…

– А вот тут соглашусь! – Павлик снова энергично затряс большим пальцем и радостно закивал. – Точнее и не скажешь! Большинство нормальных людей именно так и рассуждает. А если еще точнее выразиться: нормальные люди вообще не рассуждают, а на веру идеи товарищей ученых принимают, слепо и безответственно, заметьте. Но если размышлять начать, то первый же вопрос возникнет: а доказательства этого есть?

– Да зачем вам этот наблюдатель загадочный вообще дался, я одного не пойму?

– А тут опять все просто достаточно. Если доказательств нет, что это мозг такую способность создает, то нам вообще другая картина рисуется. И картина маслом, кстати. Тут, Игорь Сергеевич, вопрос ведь глобальный. Если способность наблюдать и осознавать в мозге возникает, тогда, конечно, тело у нас и живет. Живет, опыт жизни при помощи этого самого сознания получает, а потом и умирает в какой-то момент. При таком раскладе все ясно предельно: перестало тело фунциклировать, сознание исчезло, и – амбец. А вот если не в мозге такая способность возникает, то, значит, этой способностью кто-то еще обладает! Или не кто-то, а что-то, как некоторые товарищи считают, но это сейчас не суть важно. И живет-то, собственно, не тело тогда уже, а тот самый, у кого эта способность есть. И в таком разе смерть тела уже ничего и не решает в принципе, потому как и не живет в полном смысле этого слова тело-то… С телом в коме ведь точно такая история происходит, почему мы с вами в парадокс тот и уперлись. С одной стороны, нет там никого, кто бы опыт жизни получать мог. А с другой – стереотипы в нас накрепко въелись. И согласно стереотипам привычным да уютненьким, тело это – живое. Пульс же есть там? Давление, процессы разные идут? Вот люди и, не сомневаясь ни капли, считают тело сие живым. Вначале кажется: парадокс, но по сути – просто-напросто неумение определения правильного процессу жизни дать. Но ведь тело-то – лишь манекен биологический до тех пор, пока в нем сознание не появится, а с ним – и способность опыт жизни получать. Как у нас наука развивается, так скоро люди и сами таких биороботов производить начнут. Ничего удивительного, кстати, в этом не будет. Но ведь биоробота никто живым считать не будет? Хотя он с виду, как человек, выглядеть будет: и ходить его обучат, и дышать, и разговаривать, может быть, даже. Вот и получается, что тут ключевой момент – с сознанием разобраться. Что это такое? Кто им обладает? Ну а после того уже и все с бессмертием ясно будет. Вы вообще когда-нибудь задумывались над вопросом: а какие доказательства есть того, что сознание наше в мозге у нас зарождается и возникает?

– Да нет. Но у меня, Павел, и задачи такой никогда не стояло.

– А я вам объясню, как товарищи ученые мужи рассуждают. Вариантов-то у них немного для экспериментов – с мозгом не сильно побалуешь, если честно. И метод, по сути, один: энцефалограф к голове подключают и начинают активность мозга во время разных процессов наблюдать. Зоны мозга различные раздражают и на изменения в сознании смотрят. Начали одну зону мозга раздражать – а человек в прошлые воспоминания провалился. Вывод какой, стало быть, делаем? Правильно: выходит, память у нас тут! Второй участок раздражают – картинка меняется. Вывод? Значит, за зрительное восприятие этот участок отвечает. И так – по кругу. Только ведь ученые и сами признаются: на проценты какие-то мизерные орган этот изучен. И ведь доказательств того, что сознание именно в мозге возникает, как не было, так и нет…

– Так вы же сами только что примеры приводили!

– А вы еще не поняли, что эти примеры доказывают?

Игорь Сергеевич устало качнул головой и обреченно вздохнул:

– Нет, молодой человек. Туп, видимо, я, так что открывайте уже глаза.

– А все просто очень… С точки зрения логики формальной, все эти эксперименты одно только и доказывают. А именно то, что способность воспринимать и осознавать связана с работой мозга. Связана, заметьте, а не возникает в мозгу! Таким-то образом ведь совсем иная картина проявляется! То, что сознание с мозгом связано, – вообще не предмет для спора, верно все! А вот что оно в мозге возникает, нет тому никаких доказательств, не было и не будет! Ни самого малипусенького…

– Я, Павел, вашей логики никак не пойму. И что это за горячность такая у вас по этому поводу? Связано, возникает… Разница-то в чем?

Павлик хотел было сразу что-то возразить, но осекся, после чего некоторое время молчал и лишь изредка стрелял глазами в сторону пассажира, а затем он с трагическим вздохом утер лоб и покачал головой:

– Тяжелый случай, вы уж извините меня. Я вот только одного не пойму: вы издеваетесь надо мной или правда ничего не поняли?

– Да что я понять-то должен? – московский аллигатор, похоже, снова готов был выйти из себя. – Вы словами жонглируете, а суть-то ваших копаний какова? Что все эти ваши выкладки доказать мне должны? Чего я, по-вашему, тут понять-то должен?

– А это же элементарно… Тут, собственно, все, как на ладони: видно, ясно и однозначно. Если нет доказательств того, что сознание в мозге возникает, то совсем же другая парадигма мировоззренческая налицо.

– Господи! – Игорь Сергеевич двумя руками схватился за голову и страдальчески застонал. – Какая еще такая другая парадигма?

– Так ведь мы с вами вместе же вроде как договорились: владелец сознания у нас живет! Тот, кто сознанием обладает, тот и живет. Опыт жизни, если вам так удобнее, при помощи этого самого сознания получает. А если нет доказательств того, что сознание в мозге возникает, значит что? Значит тело и не живет в полном смысле этого слова! Не получает оно опыта жизни, Игорь Сергеевич!

– Это безумие чистой воды… Тетушка ваша, молодой человек, права отчасти. Вы же, действительно, здорового человека до психушки довести запросто сможете. Да и логика ваша хромая, уж извините за прямоту. Вы с пятого на десятое прыгаете, а после выводы какие-то, далеко идущие, делаете внезапно. Люди годами и десятилетиями этими вопросами занимаются, и для них все очевидно, заметьте! Ни у кого сомнений нет, где же это сознание возникает. Из ученых, я имею в виду, ни у кого сомнений нет. А тут вы приходите, такой резвый, и начинаете на ровном месте стройное здание науки расшатывать и разрушать своими выкладками и передергиваниями…

Договорить, однако, негодующий Игорь Сергеевич не успел. Павлик захохотал громко и с абсолютной самоотдачей, поэтому даже заметить недоуменный взгляд собеседника был не в состоянии, а отсмеявшись, просто примирительно махнул рукой и вытер мокрые от выступивших слез глаза:

– Ну вы, блин, даете! У вас же что ни фраза, так с реальностью на сто восемьдесят градусов расходится! Никто не сомневается, говорите? Так уже не первый год среди ученых споры идут на эту тему, пусть вы этого и не знали. И не один высокий научный ум уже сомневаться во всей этой ахинее начал, если вы еще не в курсе. А что касается стройного здания науки, – он снова коротко хохотнул и пренебрежительно отмахнулся, – то тут вообще, хоть стой, хоть падай. Какое здание? Стройное? Стройное здание науки? Ну-ну… Вы сами еще раз над аргументами ученых подумайте, а после и стройность здания по-другому оцените. Только отбросьте вы, ради бога, очевидность эту вашу липовую! На факты смотрите и логикой пользоваться начинайте. Еще раз вам суть экспериментов товарищей ученых объясняю: они ведь только активность мозга измерять могут, когда процессы всяческие в нем идут. Видит человек картинку – измеряют активность и фиксируют, какие участки в данном процессе задействованы. Вспоминает что-то товарищ подопытный – опять за активностью участков мозга следят и далеко идущие выводы делают. Могут еще и на сам мозг воздействовать. Они какой-то участок мозга сигналами раздражают, а у подопытного гражданина воспоминания о прошлом проявляются. Вот товарищи ученые и начинают в ладоши хлопать и радоваться: значит, дескать, этот участок мозга за память и ответственен! Поздравляют другу друга, руки жмут и «нобелевками» осыпают. Но разве логично все это?

– А разве нет?

– Опять!.. – сокрушенно протянул Павлик, однако в следующий же миг радостно прищелкнул пальцами. – Вам самому, кстати, все эти опыты ничего не напоминают? Аналогии никакие не возникают, нет?

– А какие тут аналогии могут возникнуть?

– А сейчас увидите. Итак, если мы с вами телевизор самый простой возьмем, что увидим? Там ведь ситуация похожая очень, если не сказать, что один в один. Есть устройство сложное и незнакомое, благодаря которому картинка появляется. Картинка, звуки разные… Вот мы с вами это устройство и будем изучать самым простым и доступным способом. А самой простой и доступный – это какой? Правильно: начать активность разных блоков электронных у этого устройства замерять, а потом выводы на основании этих измерений делать. Еще, как вариант, можно во внутренностях поковыряться и опять же выводы сделать, глядя на изменения от ковыряний наших. Ткнули отверткой в блок какой-то, а картинка на экране цвет потеряла. Вывод какой? Верно: выходит, этот блок за цвета отвечает! Ткнули отверткой во второй – звук пропал. Вывод? Эге, да этот блок звуки создает! Полезли со своей железкой в третий блок, а картинка вообще погасла! Вывод очевиден, – Павлик назидательно воздел палец, – этот самый блок нам с вами картинку и создает! И нет ни у кого сомнений никаких в логике такого, великолепного во всех отношениях, метода…

– Да что вы нелогичного-то тут видите? С точки зрения логики, все так и есть.

– С точки зрения логики, Игорь Сергеевич, ничего подобного нет и быть не может, чтобы вам там до поры до времени ни казалось, – Павлик скептически покрутил головой. – Вы меня, честно говоря, порой пугать начинаете, простите уж за такую откровенность. Разве телевизор создает картинку со звуками?

– А разве нет?

Павлик некоторое время молчал, иногда только разевая рот, как рыба, выброшенная на берег. Потом, очевидно собравшись с силами, он с шумом выдохнул и, искоса оглядев невозмутимое лицо оппонента, широко перекрестился:

– Орел наш Говинда! – затем он провел пятерней по раскрасневшемуся лицу и с нескрываемой ехидцей кивнул в сторону мрачно наблюдавшего за этой пантомимой оппоненту. – Телевизор, Игорь Сергеевич, вообще ничего не создает. Не знаю, сильным ли потрясением это для вашей психики будет, или так – легким испугом отделаетесь, но против фактов не попрешь, душевно извиняюсь, если что. Телевизор транслирует картинку, если вы до сих пор в суть моих аналогий не проникли. Транслирует, понимаете! А не создает… Связан он с источником трансляции, тут спору нет и быть не может. Если нормальный телевизор, исправный, то и картинку транслировать без искажений будет. Если сломано в нем что-то – то уже варианты начнутся. Или картинки вообще не будет, или звука, или цвета исказятся. Да мало ли, какие неисправности в этом девайсе случиться могут? Но сам-то телевизор картинки не создает! Это же ретранслятор тупо! И никакому баобабу дремучему ведь и в голову не придет выводы такие делать из эксперимента подобного. Но с мозгом же история – один в один! Вначале активность его участков замеряют, потом воздействуют на него всяко разно и изменения в сознании фиксируют, ну а потом уже и вывод, далеко идущий, – не за горами! А вывод какой товарищи доценты с кандидатами делают? Правильно: раз при воздействии на мозг в сознании изменения происходят, значит сознание у нас в мозгу и есть! И еще это значит, напоследок заявляют нам товарищи ученые, быть ему больше, по определению, негде! Разве не так?

Собеседник взирал на Павлика, недоверчиво покачивая головой и страдальчески морщась. Казалось, он испытывает приступы головной боли от горячих пассажей своего визави.

– Вы что этим сказать хотите? Что наш мозг – ретранслятор какой-то?

– Я пока вам ничего сказать не хочу. Я пока лишь ваше внимание на очевидных фактах заостряю. А еще – на логике ученых, если к этим бредовым рассуждениям подобное слово вообще применимо. А вот если уж, действительно, логикой по-настоящему пользоваться, то только одно очевидным и становится. А именно, что мозг наш связан с этой способностью – воспринимать и осознавать. И никаких оснований считать, что эта способность в мозге возникает, как видим, нет. Нет, Игорь Сергеевич, не было и не будет! Если, конечно, тут конкретно логикой пользоваться, а не догадки бредовые за факты выдавать.

В машине опять воцарилась тишина: Павлик сосредоточился на дороге, а его пассажир впал в какое-то полудремотное коматозное состояние. Игорь Сергеевич прикрыл глаза, и если бы не морщины, периодически собиравшиеся гармошкой у него на лбу, да изредка шевелящиеся губы, можно было бы подумать, что он задремал. Минут через пять он с тяжким вздохом приоткрыл глаза и в полкорпуса развернулся к виновнику и его непривычного внутреннего диалога и вообще всех этих приключений, вместе взятых.

– Так кто этой способностью обладает-то, я так и не понял? С вашей точки зрения? Если эта способность – мир воспринимать – не в мозгу возникает, кто же ею обладает-то в итоге? Кто он, наблюдатель ваш загадочный?

Павлик удивленно уставился на него, на время даже позабыв о своих водительских обязанностях. Рев встречной фуры быстро напомнил ему о реальности, и, чертыхнувшись, он ловко вернул машину на курс.

– Ну вы даете! Как это – кто? Вы, разумеется.

– Я?!

– Знаете, Игорь Сергеевич, вы меня уже, в натуре, пугать начинаете, – для пущей убедительности Павлик сделал странное движение телом, словно пытался отодвинуться от своего спутника подальше, и даже зябко повел плечами, видимо, рассчитывая таким образом донести до пассажира степень собственного испуга. – Вы же всю дорогу мне про свой материализм твердите, а теперь вот такие вопросы задаете! Вы вместо того, чтобы мне эти вопросы задавать, себе лучше их переадресуйте. Только просьба одна: точку отсчета свою привычную уберите да на однозначность с очевидностью свои хваленые плюнуть не забудьте с высокой колокольни. У вас тогда сразу у самого ответы на все вопросы ваши и появятся…

– Господи! – хозяин жизни чуть не взвыл и схватился за голову. – Какая еще точка отсчета?! Почему я на очевидные и однозначные вещи плевать должен?! Вы хоть сами отдаете себе отчет в своих советах? Я вам совершенно искренне сейчас говорю: тетушка ваша на все сто процентов права! Вы, действительно, нормального человека до безумия довести способны!

– Способен, – Павлик с нескрываемой гордостью погладил себя по макушке и с широкой улыбкой скосил глаза, стараясь держать в фокусе одновременно и возмущенного оппонента, и дорожное полотно. – Только не человека, если уж на то пошло, а людя. Человека, Игорь Сергеевич, такими выкладками хрен удивишь. Человеку нормальному и так все ясно и понятно, о чем я толкую…

– Благодарю! – было похоже, что типичный аллигатор сумел взять себя в руки: с язвительной улыбкой он отвесил спутнику шутовской поклон и устало откинулся на сиденье. – Судя по тому, что для меня выкладки ваши полной бессмыслицей видятся, я, выходит, человеком, по-вашему, не являюсь?!

Павлик некоторое время молчал, задумчиво наморщив лоб, а потом, страдальчески поморщившись, примирительно кивнул явно уязвленному собеседнику:

– Слушайте, Игорь Сергеевич, вы не обижайтесь только и не кипятитесь! Но я вас сразу и честно предупредил: больно будет, когда парадигма ломаться начнет. Но вы же сами в бой рвались, сами, кстати, этот спор-то инициировали! Да и потом, – он удивленно пожал плечами, – какая вам разница, кем вы по моей классификации являетесь? Вас же собственное мироощущение волновать должно, а не чужое, разве нет? Меня, к примеру, почти любой нормальный персонаж психом считать будет – и что? Мне теперь вешаться пойти, рубаху на груди рвать по этой причине? Да мне плевать, кто там что обо мне что думает, если руку на сердце положить! Если я всю жизнь на чужую точку зрения внимание обращать буду, когда мне своей головой-то жить, скажите на милость?!

Игорь Сергеевич некоторое время молчал, сидя с полуприкрытыми глазами и бессильно откинувшись на спинку кресла, а потом с кривой усмешкой повел плечами и, обреченно разведя руками, продемонстрировал собственную то ли полную беспомощность, то ли готовность к безоговорочной сдаче перед аргументами собеседника:

– Вы, насколько я вижу, молодой человек, и правда, не понимаете…

– Я?! А что я понимать должен?

– Рассуждения ваши, Павел, извините, ницшеанством отдают, не находите? Вы меня всю дорогу призываете не обижаться, но я вам сейчас своеобразное алаверды сделаю. Вы, уж не обижайтесь, в своих рассуждениях как какой-то сверхчеловек выступаете! Никто ничего не понимает, никто никуда проникнуть не может, никому до вашего уровня и близко подняться не суждено – вот что из ваших выкладок прямым текстом следует! Все – в невежестве, во мраке, в заблуждениях различных, зато вы один – все понимающий и на серую массу с высоты своего персонального Олимпа плюющий! Вам самому-то это разве не очевидно? Вы какую-то странную картину мира создали, где все вокруг вас – люди второго сорта, зато вы – человек, – договорить Игорь Сергеевич не успел: оглушительный хохот сотряс салон. Павлик буквально захлебывался от смеха, а секунду спустя он и вовсе начал притормаживать и направил автомобиль к обочине, не обращая никакого внимания на реакцию совершенно обескураженного его поведением собеседника. «Гелендваген» замер, а Павлик продолжал давиться от смеха, навалившись телом на руль. Наконец, справившись с этим неожиданным приступом, он перевел дух и повернул мокрое от выступивших слез лицо к своему весьма потрясенному пассажиру и с широкой улыбкой показал ему большой палец.

– Зачёт, Игорь Сергеевич! Зачётище вам неимоверный! Давно я такого ЧСВ не наблюдал, честное слово!

Типичный аллигатор еще несколько секунд ошарашенно молчал, после чего лишь хмыкнул:

– Странная реакция у вас, молодой человек. Могу поинтересоваться, что именно такую бурю эмоций у вас вызвало? И что это за ЧСВ еще такое, если, конечно, ограниченному неведением людю это в принципе знать положено?

– Все, Игорь Сергеевич, проехали!

Павлик успокаивающе помахал рукой, и его собеседника в который за их недолгое общение раз поразила внезапная перемена, произошедшая с ним. Молодой человек больше не улыбался. Напротив, на его лице все явственнее проступала странная суровость, словно приступ хохота враз исчерпал запасы природной веселости и врожденного оптимизма. Он посмотрел на Игоря Сергеевича несколько секунд пристальным немигающим взглядом и легонько кивнул, как будто приглашая уязвленного хозяина жизни если не к примирению, то хотя бы к конструктивному диалогу.

– ЧСВ, Игорь Сергеевич, – это чувство собственной важности. Из книг дона Карлоса этот термин, если вам интересно. Учитель его дону Карлосу всю дорогу твердил, что это самый главный враг человеческий и есть, и выбивал дон Хуан из молодого падавана Кастанеды это ЧСВ при помощи всех подручных средств каждую свободную от остальных практик минуту. Но вас ведь реакция моя задела, так? Если что, я извинения могу принести, причем искренне абсолютно, – Павлик кивнул и для пущей убедительности приложил руки к груди. – Поверьте, обидеть я вас точно не хотел! Но чтобы окончательно иллюзии и домыслы ваши развеять, – он несколько секунд подбирал подходящие к случаю слова, потом решительно рубанул рукой, словно осекая последние свои сомнения. – Я вам так скажу: вы на четыре тысячи девятьсот семьдесят шесть процентов не правы! У меня задачи перед вами оправдаться нет, просто к сведению принять можете, а там уже – вам решать, как ко всему сказанному относиться. Если коротко и по сути, то я себя не только сверхчеловеком не считаю, а даже наоборот, скорее… – он требовательным взмахом руки остановил назревшую лавину встречных возражений. – Между прочим, я себе лучше кого бы то ни было цену знаю! И цена эта на сегодняшний день не очень высока в моих собственных глазах, чтобы там вам ни казалось и ни мерещилось. Если коротко, то я раздолбай порядочный, – Павлик еле заметно улыбнулся и слегка развел руками. – Что есть – то есть, и нечего вуалью с нашивками собачьи какашки накрывать, как один мой знакомый выражается. Ленивый, слабовольный и индульгирующий сукин сын – вот кто я есть на сегодняшний день. И из потенциала своего дай бог процентов десять реализовать способен, хотя и это вряд ли, – он поморщился и мотнул головой, словно отгоняя какие-то свои невеселые мысли. – Другой вопрос, что я все вещи их собственными именами называть привык, и от этой привычки отказываться впредь не намерен! – он, немного набычившись, смотрел на притихшего хозяина жизни, и тому показалось, что в глазах своего молодого спутника он снова видит уже знакомые ему язычки так внезапно вспыхивающего время от времени пламени. – Если я пидора перед собой вижу, то так и скажу: это, мол, пидор! Если вора вижу, который под видом гешефта нарядного полстраны обобрал, – я его не олигархом назову, а мразью вульгарной! Если скотину вижу перед собой, которой только пожрать послаще да присунуть кому поглубже, так и скажу: да вы, батенька, дескать, животное! Если я людя вижу перед собой, то с какого, скажите, перепуга я его человеком именовать должен? – Павлик завелся окончательно: по щекам пошли красные пятна, на лбу выступила испарина. – Другой вопрос, что я и с себя спросить способен, и себе цену истинную дать. Если я ленивый сукин сын, так что, я скрывать это буду? Да нет, конечно! Не хрена тут скрывать! Так и скажу: ленивая скотина Павлик, которой авансов, мол, раздали немеряно, а отрабатывать их он не спешит! Где тут ницшеанство, по-вашему? В каком месте я себя сверхчеловеком-то считаю?! Вот что вас задело-то, по большому счету, а, Игорь Сергеевич? То, что я себя человеком считаю, а других людьми называю? Так тут, извините, вопрос в других, а не во мне. Вокруг меня, например, и человеков полно, – он показал обескураженному аллигатору большой палец и для убедительности хлопнул себя по груди в области сердца. – И талантливее меня, и упорнее, и лучше во всех смыслах этого слова человеки вокруг меня имеются! Но я ведь ради сомнительного удовольствия угодить кому-то понятия менять не должен, нет? Людей с человеками равнять, чтоб не обидеть никого – мне так, что ли, поступать нужно?! Не готов! – он яростно тряхнул головой и набычился еще сильнее. – Не в ницшеанстве тут дело и не в сверхчеловеке каком-то! Вас моя привычка мир пополам делить заводит, вот что я вам скажу! Но я еще раз повторюсь: не максимализм это, а умение своими именами вещи называть, пусть и звучит это порой ни хрена неполиткорректно. А у нас из-за этой политкорректности мрази олигархами теперь называются, животные говорящие – человеками, пидоры под геев мимикрируют вовсю, разве не так я что-то говорю?

– Достаточно! – пришедший в себя Игорь Сергеевич остановил поток сознания своего молодого спутника и примирительно улыбнулся. – Достаточно, Павел! Нам, а точнее вам, еще рулить и рулить, – он окончательно восстановил утраченное равновесие и дружелюбно усмехнулся, – и энергия ваша нам на что-нибудь созидательное сгодится наверняка. И вы меня извините, – хозяин жизни виновато развел руками. – Сам не понял, что это на меня нашло! Кстати, – он лукаво подмигнул, – а при чем тут это ваше ЧСВ, про которое вы мне тут говорили? Что это за чувство собственной важности, и зачем ваш дон Хуан из гражданина Кастанеды его всю дорогу выбивал, если не секрет?

Павлик глубоко выдохнул и неожиданно широко улыбнулся. От его горячности не осталось и следа. Он снова был спокоен и расслаблен; наверное, внезапная вспышка позволила ему выпустить накопившееся напряжение, и он снова обрел свое привычное благодушное расположение духа.

– ЧСВ-то при чем? – он усмехнулся. – Так долго объяснять, но на примере проще выйдет.

– Валяйте на примере, – Игорь Сергеевич улыбнулся и вдруг нарочито грозно насупился и пожал плечами. – А что стоим то, собственно говоря, товарищ рулевой? Фору таким образом лишнюю получить пытаемся?! А ну-ка, лево руля – и в сторону Сокола шагом марш!

– Есть, капитан!

Павлик шутливо отдал честь и аккуратно вырулил на пустую дорогу. Еще несколько секунд – и внедорожник снова бодро поглощал асфальтовые метры, катясь по направлению к городу со звучным и птичьим названием.

– Если на примере, то тут проще пареной репы выйдет, – продолжал взбодрившийся водитель. – Помните наш разговор про свободную волю?

– Конечно… А при чем тут это?

– Минутку терпения, Игорь Сергеевич, как древние греки говорили. Если помните, то мы с вами к выводу совместному пришли, что никто из нас сам по себе отдельно от всего остального не существует, так ведь? Кстати! – Павлик радостно прищелкнул пальцами. – Да вот хотя бы трабл этот, что пару минут назад возник, он же – опять пример идеальный! Стоило мне только сказать что-то неосторожное, как гляньте, что с вами в тот же момент стало. Вспыхнули, как спичка, а затем – и я, вслед за вами и от вас, – он с улыбкой покачал головой. – Вот вам и взаимосвязь всего в действии, как говорится… То есть опять можно факты упрямые констатировать: все со всем связано, и все на все влияет. Так?

– Допустим, и что?

– Так мы с вами опять сейчас вернемся к тому, что все мы части одного организма огромного. Согласны?

– И с этим согласен, молодой человек, – его спутник благодушно кивнул. – Помню ваши аргументы, принимаю.

– Ну а отсюда и вывод напрашивается, – Павлик удовлетворенно покивал, – что никакой самостоятельности у частей целого быть не может. Так? Если б части целого самостоятельностью обладали, такое целое хрен бы дольше одной минуты просуществовало, логично?

– Скорее всего, – Игорь Сергеевич задумчиво посмотрел на стелющееся под колеса асфальтовое полотно и снова кивнул. – Скорее всего, так, молодой человек…

– А вот тут и чувство собственной важности появляется, о котором вы спрашивать изволили. Мы же этой взаимосвязи всего со всем в принципе осознать не можем, а почему, спросите? Да вот именно из-за этого самого чувства и не можем, – Павлик решительно тряхнул головой и для убедительности легонько пришлепнул ладонью по рулю. – Мы же именно из-за этого чувства – собственной исключительности мнимой – единства-то и не видим! Мы ж себя центром вселенной считаем, пупом земли, если хотите! Я, дескать, самый главный тут, ради меня Земля вокруг своей оси вертится! Ну а дальше уже – кто во что горазд, как говорится. Но итог один: чудо единства от наших глаз именно поэтому и скрыто, что каждый из нас себя главнее всего мира считает. А ведь тут собака вот в чем порылась: нету никаких отдельных нас, что бы нам там ни казалось и ни мерещилось. Нет меня отдельно от процесса жизни, и вас отдельно нет. И воли свободной ни у кого из нас нет, как бы для нас сейчас, может быть, это грустно и ни звучало…

– Идею понял, – согласился Игорь Сергеевич. – Только к чему вы все это? Смысл ведь какой-то практический здесь должен быть? Кроме теории и умствований голых?

– Конечно. Здесь самый прямой практический смысл и есть, – Павлик хмыкнул. – Мир, в котором все отдельно и само по себе, и мир, который как единое целое существует, – это два разных мира, Игорь Сергеевич. Законы разные у этих миров, правила мироустройства разные, да еще куча нюансов имеется! Если вы к миру подходите как к куче частей, а не как к органичному единому целому, тогда таких дров наломать можно! – он внезапно помрачнел. – Что, кстати, большинство людей собственной жизнью вполне себе удачно и демонстрирует. Люди ведь никак в толк взять не могут порой, откуда беды на них сыпаться начинают, почему наперекосяк все идет, а ответ-то прост: не понимают они, по каким законам мир существует, как устроен он, как функционирует механизм этот… Но причина-то главная – то самое чувство, о котором мы с вами говорить начали! Если я себя частью целого осознаю, о какой исключительности в таком разе речь идти может? Ослу ясно, что ни о какой исключительности тут говорить в принципе не приходится, и одна клетка важней другой для организма быть по определению не может! Ну и наоборот, соответственно. Если я своей исключительностью упиваюсь, как мне единство это увидеть? Как законы мира и устройство его понимать начать? Да никак, конечно, у меня ничего понять о осознать не получится. Вот дон Хуан и плющил товарища Кастанеду всякими подручными методами и способами, чтобы дурь и слепоту эту из него выбить. То пейотом накормит, то союзника натравит, – Павлик хохотнул. – Но в конце концов товарищ Кастанеда прозрел и все сам увидел.

– Понятно, – снова согласился Игорь Сергеевич с благодушным кивком. – Увидел ваш Кастанеда единство, и что? Что изменилось то для него после этого?

– Что изменилось то?.. Да все, по сути, – удивленно пожал плечами Павлик. – Только почему это – для него? Считай, куча народа во всем мире прозревать начала благодаря дону Карлосу…

– В каком это смысле?

– В прямом, Игорь Сергеевич! Кастанеда же книги начал писать, а уж от тех книг и люди зажглись тягой к древнему знанию…

– Миссионером, значит, ваш Кастанеда был, – спутник Павлика добродушно усмехнулся и постучал пальцем по хронометру на запястье. – Давайте с бессмертием заканчивать, молодой человек! А то до Сокола вот-вот уже доберемся – как железных коней-то делить будем? – на губах хозяина жизни снова заиграла приветливая и немного лукавая улыбка. – На чем остановились то мы с вами? – он наморщил лоб, несколько секунд сосредоточенно думал и наконец радостно хлопнул в ладоши. – Наблюдатель! Точно, на наблюдателе мы с вами этом загадочном остановились! Давайте-ка с ним разбираться закончим.

– А чего с ним разбираться-то? – Павлик недоуменно пожал плечами и улыбнулся с едва заметной ехидцей. – Вы же на меня всех собак спустили, когда я рецепты вам дал, чтобы с ним до конца разобраться! Однако я вам еще раз повторю: пока вы точку отсчета не уберете и с высокой колокольни на свои знания липовые не плюнете, так и будем на ровном месте буксовать…

– Подождите, – Игорь Сергеевич успокаивающе помахал рукой и слегка укоризненно покачал головой, видя, что его оппонент вновь начинает потихоньку заводиться. – Вы через раз вводные меняете, а потом ко мне придираться начинаете: дескать, этого я не могу, того… Что еще за точка отсчета, которую я убрать, по-вашему, должен? С колокольней-то этой все понятно, – он широко улыбнулся. – Не могу я утверждать, что способен на все свои знания резко и вот так сразу с этой высокой колокольни плюнуть, но попробовать горазд. А что за точка отсчета-то, объясните?

– Точка отсчета?.. – Павлик задумчиво почесал подбородок и мельком взглянул за окно, словно взыскуя ответа у бесконечного соснового леса, тянувшегося вдоль дороги. – Точка отсчета, Игорь Сергеевич, – это вы.

– Я?!

– Вы, – спутник типичного аллигатора широко улыбнулся и утвердительно закивал. – А если совсем точным быть в терминологии, то – «я». Тут, собственно, в самоидентификации все дело, то есть в том, кем вы себя считаете, если попросту говорить. Как только вы эту самую точку отсчета поставили – вот он, дескать, я – так у вас привычный и знакомый мир и образовался тут же! Это вот – вы, а остальное – не вы. Это, если хотите, и есть механизм, при помощи которого бинарный мир возникает. Как только точку отсчета вы эту устанавливаете, то сразу первая пара противоположностей и возникает: субъект – то бишь вы – и объекты – которое все остальное. А стоит вам эту – самую первую пару – сорганизовать своей точкой отсчета, то считайте – темница народов уже по факту имеет место быть!

– Темница народов? – Игорь Сергеевич повел плечами и с сомнением уставился на улыбающегося водителя. – А она здесь при чем?

– Элементарно! – улыбнулся в ответ Павлик, хотя и немного покровительственно. – Как только вы единый и органичный процесс на «я» и «не я» разделили, вы первую пару противоположностей образовать изволили, но это ж только – лиха беда начало! Вначале – субъект и объект, потом – верх с низом, правое с левым, ну а там уже и до сияющей бесконечности пары противоположностей пошли. Добро со злом, наши с ненашими, и все такое прочее из той же серии…

– Подождите! – Игорь Сергеевич протестующе взмахнул рукой. – У вас выходит, что это я все эти пары противоположностей создаю, но это же абсурд! Я и все остальное – это же реальная пара противоположностей, а не химера какая-то, которую я самолично создал! Верх с низом – то же самое. Ведь верх и низ, они же реально существуют, это же не плод воображения моего персонального!

– Конечно, реально, – хмыкнул Павлик, – тут кто бы спорил, как говорится. Только по отношению к чему все эти верхи и низы возникают и существуют?

– Извините, молодой человеку, не понял вопроса?!

– Игорь Сергеевич! – весело тряхнул головой водитель. – Проснитесь! Все эти пары противоположностей только благодаря поставленной вами точке отсчета существуют, разве не так? – он некоторое время наслаждался растерянностью, проступившей на лице хозяина жизни, и даже озорно ему подмигнул. – Просекли? Право и лево, они же только благодаря точке отсчета появляются и существуют, благодаря вот этому самому убеждению, что «я, дескать, вот это»! Как только вы эту точку отсчета – «я» – поставите, так и правое с левым у вас возникнут, и верх с низом, и добро появится, и зло вслед за ним нарисуется, уж будьте уверены! Да это же относительно все, – Павлик добродушно улыбнулся. – Для вас лично что-то там добрым будет, а для другого оно злом оказаться вполне может с огромной долей вероятности, ну, согласитесь же? Но абсолютно все эти пары только благодаря точке отсчета возникают, вот что понять необходимо! Однако, – он погрозил своему визави пальцем, – у нас-то с вами разговор про жизнь и смерть шел да про бессмертие, если вы не забыли еще. И тут вопрос с точкой отсчета вообще архиважным становится, как гражданин Ульянов бы сказал. Вы же точкой отсчета свое тело считаете, верно? У вас же, как у всех нормальных людей, и сомнений нет, что именно тело вы вот это самое, – он с улыбкой похлопал себя по груди, скосив глаза на собеседника. – А тело-то, как любому идиоту ясно, оно и начало имеет, то есть рождение, и конец, то есть смерть. Вот как только вы эту самую точку отсчета поставили да самоидентификацию на уровне тела провели, считайте – писец котенку, – Игорь Сергеевич невольно улыбнулся. – Вам и рождение тут же обеспечено, и смерть, и добро со злом у вас появятся, и все прочие прелести бинарного нашего мира!

– И что же тут не так, по-вашему? Где подвох то, я не пойму?

Павлик театрально совершил легкий полупоклон в сторону своего оппонента и торжественно продекламировал, старательно пряча пробивающуюся через нарочитую серьезность усмешку:

– И тут на сцене появляется наблюдатель!

– Наконец-то! – с готовностью поддержал Игорь Сергеевич лицедейство спутника, состроив напыщенно-серьезную гримасу. – Заждались! И кто это у нас будет?

– Так сами и ответьте, – молодой человек даже чуть подпрыгнул на сиденье от радости, прихлопнув рукой по колену. – Вы же сами мне всю дорогу твердите: мол, материалист я старый, только фактам верю! Вот и скажите мне теперь со всей космической прямотой: кто сейчас все это наблюдает, – он широким поворотом головы обвел салон автомобиля и кивнул в сторону окна, за которым закончившийся лес снова сменили бесконечные и неустроенные поля. – Автомобиль, природа за окном, солнышко, два тела, внутри салона беседующие – кто сейчас все это видит и наблюдает? А?

– Ну я, наверное… – типичный аллигатор с сомнением разглядывал довольное Павликово лицо, уже заранее будучи готовым к какому-нибудь очередному подвоху в его выкладках.

– Не «наверное», а «наверняка»! – строго погрозил ему пальцем Павлик. – Это стопроцентный факт, на который вам опереться можно и нужно, а вовсе не домыслы никакие! А мысли кто сейчас наблюдает? Кто сейчас вот эти самые мысли наблюдает: «Я, Игорь Сергеевич, аллигатор московский!», «Что-то этот Павлик опять какую-то хрень непонятную погнал!», «До Сокола еще пару часов минимум пилить» – и прочее из той же серии? А эмоции в данный момент кто тут переживает? Раздражение, которое еще минут пятнадцать назад вы испытали, вот кто его переживал и наблюдал? Что молчите?

– Ну я, Павел, и что из этого следует?

– Не знаю, – пожал плечами Павлик и ехидно улыбнулся. – Откуда мне знать, что для вас лично из всего этого следует? Для меня бы только одно и следовало, если б я собрался фактами оперировать. Только один вывод в этом случае напрашивается, Игорь Сергеевич, и вполне себе конкретный, кстати, вывод: вы и есть тот самый наблюдатель, про которого мы с вами уже битый час толкуем! Но тут не это главное, если хотите мое мнение на это счет знать, а другое…

– И что же?

– Тут нам с вами опять к точке отсчета вернуться потребуется. Вы же все равно, несмотря ни на что, уверены, что вы – это именно тело и психика, правильно? Пусть я вам уже все необходимое в руки дал, пусть плешь уже, простите, проел объяснениями своими, но вы же себя телом и психикой, один пес, считать продолжаете! Молчите? – Павлик взглянул на неопределенно улыбающегося пассажира. – А я вам сейчас легко доказать могу, что вы ни первым ни вторым являться как раз и не можете!

– Не сомневаюсь… – Игорь Сергеевич с усталой улыбкой смотрел за окно. – Вы, как мне кажется, специально обученным людям дона Рэбы не уступите, которые все что нужно доказать могли. Помните, у Стругацких?

– «Трудно быть богом»! – Павлик уважительно вытянул губы трубочкой. – Великая вещь!

– Вот-вот… – его спутник усмехнулся и потянулся к бутылке с водой. Предложив глотнуть и собеседнику, он получил отказ, зато сам сделал несколько аккуратных глотков, завинтил крышку и бросил бутылку на заднее сиденье. – Только те при помощи арсенала технического что-то доказывали, а вы без оного обходитесь, что демонстрирует, – он коротко хохотнул, – высокую степень подготовки и боевой выучки, как некоторые товарищи бы сказали! Так что в ваших способностях я уже не сомневаюсь! С вашим иезуитством, как мне сейчас видится, нормальному человеку не справиться без соответствующей подготовки…

– Один вопрос только, – Павлик с улыбкой выслушал всю тираду и покрутил головой, разминая затекшие плечи. – Один-единственный – и у вас все в момент на свои места встанет, безо всякого иезуитства с моей стороны, заметьте. Вы мне теперь такую штуку скажите: субъект от объекта как-то должен отличаться?

– Не понял?! – на лбу типичного аллигатора собрались удивленные морщинки. – Что значит – субъект от объекта отличаться должен?

– А чего тут не понять-то? Субъект и объект – это разное?

– Без иезуитства, стало быть?.. – тяжело вздохнул Игорь Сергеевич. – Ну-ну, как говорится! Конечно, должен, молодой человек. Субъект от объекта в любом случае должен как-то отличаться, хотя сама постановка вопроса вашего мне сейчас странной немного видится…

– Хрен бы с ней, с постановкой вопроса! – парировал Павлик и возбужденно заерзал на сиденье. – Минуту дайте – вам самому не до постановок вопросов будет, помяните мое слово! Значит, отличается субъект от объекта?! Отлично! – он радостно хлопнул в ладоши, выпустив на секунду из рук рулевое колесо. – А теперь скажите мне со всей космической прямотой: вы то кем при таком раскладе получаетесь?!

– Я?! Что значит – кто я при таком раскладе получаюсь? – хозяин жизни страдальчески потер виски и жалобно уставился на возбужденное лицо своего непредсказуемого оппонента. – Вы опять за старое? Что за вопросы-то у вас странные?

– Мы с вами, Игорь Сергеевич, несколько минут назад к выводу пришли, что вы и есть тот самый наблюдатель, что все великолепие мира явленного воспринимает, – Павлик неопределенно покрутил рукой в воздухе, словно собирая воедино все то самое великолепие, которое наблюдал его собеседник. – Тушка ваша, эмоции, память, мысли – это же вы все сейчас наблюдаете, как мы с вами всего пять минут назад установили? Но ведь и тушка, и мысли, и эмоции – объекты по отношению к вам как к наблюдателю, верно? А вы как наблюдатель – субъектом по отношению ко всему этому выступать будете. Но минуту назад вы мне сами и сказали: объект от субъекта всегда отличается, и тут, кстати, я с вами на весь мильен процентов соглашусь, даже голову свою на кон поставлю, что так оно и есть! И что выходит у нас с вами в итоге? А выходит, Игорь Сергеевич, что вы ни телом быть не можете, ни психикой вашей! Тело, мысли, память, эмоции разные – это объекты по отношению к вам получаются, правильно ведь? Молчите?

Вопрос как-то немного завис в воздухе. Челюсть хозяина жизни медленно поползла вниз, а глаза стали несколько отсутствующими, словно сознание вознамерилось покинуть преуспевающего члена социума и ускользнуть от своего владельца в те самые глубины непознанного, которые воспел известный целитель людских душ Карл Густав Юнг. Через несколько секунд Игорь Сергеевич яростно встрепенулся, как будто он волевым усилием удержал себя от погружения в те самые мрачные бездны, что периодически поминал его новый знакомый, и решительно тряхнул головой:

– Бред! Это же чушь полная! – он с возмущением смотрел на нарочито невозмутимое лицо своего оппонента. – Это же полная ерунда получается, бессмыслица какая-то!

– В каком месте, извините? – Павлик был сама кротость. Он, правда, старательно покусывал губы, чтобы подавить предательски проступающую улыбку и с нарочитым простодушием поглядывал на выведенного из равновесия владельца заводов и пароходов. – Где тут бред с чушью-то, прости меня господи?

– Да везде! – Игорь Сергеевич уже подавил свой порыв и с деланной усмешкой отмахнулся от повисшего в воздухе вопроса. – Это ловушка опять какая-то логическая, вот и все! Я вас раскусил уже, молодой человек. Вы на форумах своих да на отце Иммануиле руку набили, а мне сейчас свое искусство демонстрируете. Но от этого же ровным счетом ничего не меняется…

– Разумеется, не меняется, – Павлик решительным взмахом руки оборвал тираду собеседника. – Тут любое искусство бессильно – с косностью-то с людской бороться да с очевидностью кажущейся! – он с усмешкой пожал плечами. – Самое смешное тут знаете, что? Вы вначале сами к порогу приходите, на своих ногах, так сказать, а потом войти отказываетесь, да еще и меня во всех смертных грехах обвинить норовите! Вот это самое большое чудо и есть, хотя, – он неопределенно покрутил головой, – это нелепостью, скорее, назвать нужно, а не чудом.

– Вы сейчас про какой порог говорите, молодой человек? – хозяин жизни принялся массировать виски, словно полемика вызвала у него приступ головной боли, и, сморщившись, в сомнении смотрел на сосредоточенного на процессе вождения спутника. – На какой порог я пришел? Куда я войти отказываюсь? Опять загадки?

– Да какие, на хрен, загадки, Игорь Сергеевич! Тут уже отгадка на самом виду, а вы все, как утопающий, в свой привычный мирок руками и ногами вцепились! Вы сами воедино все соберите и посмотрите, что у вас получится в итоге! – Павлик начал загибать пальцы. – Есть мир как единый и органичный процесс. Это же факт? Он же в доказательствах не нуждается? Я, вы, дорога за окном, поля эти да леса бескрайние, небо, земля – все же это есть, не придумка ведь? Второе, – он загнул еще палец и помахал рукой перед носом обреченно слушавшего очередной поток откровений бизнесмена. – Есть тот, кто осознает это великолепие и наблюдает. Причем, заметьте, Игорь Сергеевич, тут не об абстракции какой-нибудь речь идет, а именно что о вас конкретно! Именно в вашем персональном случае вы утверждать можете, что есть наблюдатель этот, тот самый бенефициар конечный, который такой чудесной способностью – осознавать и наблюдать – обладает. Это же факт, правда? В вашем конкретном случае ведь имеется же такой наблюдатель? Ведь это вы сейчас и картинку эту видите, – Павлик снова широким взмахом руки обвел салон машины, словно очертил некий магический круг с творящимся в нем священнодействием. – Два тела разговаривающие, мысли, эмоции всякие – именно вы же это сейчас наблюдаете и осознаете, не кто-то другой? – не дождавшись ответа он благосклонно кивнул и загнул третий палец. – Ну и последнее: вы как наблюдатель отличаться должны от того, что вы наблюдать сейчас изволите, так ведь? Все, что видите и осознаете, – это объекты, но ведь вы сам субъектом при таком раскладе выступаете?! Вот вам и все вводные, которые грамотно обработать нужно! И заметьте, – он торжественно погрозил собеседнику пальцем, – одни упрямые факты я вам перечислил! Ничего не натянул, нигде ничего не передернул! Вот теперь еще раз мне на вопрос мой ответьте: вы при таком раскладе кем являться будете? Или чем, если вам так удобнее, – он саркастически усмехнулся. – Ну же, смелее! Последний мозговой штурм нужен, всего-то!

Игорь Сергеевич снова застыл в странной оцепенелости. Глаза его как будто подернулись пленкой, лицо закаменело, а миг спустя он, как и раньше, яростно встрепенулся, тряся головой в приступе отчаянного несогласия:

– Ерунда! Полная, причем, ерунда!

– Почему? – Павлик опять был сама кротость, и лишь плясавшие в глазах бесенята выдавали истинный его настрой.

– Да это же пустота какая-то получается! – хозяин жизни негодующе взмахнул рукой и отмахнулся с нескрываемым раздражением. – Я же каким-то пустым местом, получается, являюсь, если ваши рассуждения всерьез принимать…

Договорить он не успел. Оглушительное «Браво!» оборвало его речь на полуслове, а мгновение спустя послышались и аплодисменты. Павлик придерживал руль предплечьем и громко хлопал в ладоши, удерживая одновременно в фокусе внимания и раздраженно-недоумевающее лицо своего визави, и ровную ленту асфальта, стремительно заворачивающуюся под колеса внедорожника.

– Браво, Игорь Сергеевич! Респект и уважуха, как в народе говорят!

Типичный хозяин жизни оторопело пожал плечами и испытующе изучал водителя, пытаясь разглядеть какой-то очередной подвох.

– В каком смысле – респект и уважуха? Вы по какому поводу сейчас радуетесь так, молодой человек?

– Радуюсь, Игорь Сергеевич, потому как сложилось все у вас! И правильно сложилось, хочу отметить! Настолько правильно, что впору диву даваться, – Павлик восхищенно потряс большим пальцем. – По поводу пустоты – так вообще в самое яблочко!

– Ну, я за вас рад, – бизнесмен провел рукой по лицу, словно отгоняя усталость, и криво усмехнулся. – Я, правда, не понял ничего, но это, видимо, тут никого интересовать и не должно, в принципе! Главное, что вы рады, уже хлеб, как говорится…

– Понятен ваш сарказм, – Павлик широко улыбался. Было видно невооруженным глазом, что все происходящее доставляет ему откровенное удовольствие. – Время нужно, чтобы в голове все уложилось правильно. Главное, что прочувствовать вы это смогли, а понять – дело десятое…

– А отчего, с позволения спросить, вы решили, что я что-то прочувствовал? Почему вы такие выводы вдруг сделали, мне крайне интересно, а, молодой человек?

– Если б не прочувствовали, – хмыкнул Павлик, – с чего бы вдруг вы про пустоту-то заговорили?

– Знаете, – типичный хозяин жизни тяжело вздохнул и снова провел руками по лицу, словно пытаясь снять с себя нечто, лишавшее его способности противостоять аргументам и напору оппонента. – Я не знаю, что вы там себе видите и измышляете, но если бы я ваши доводы всерьез принимал, то мне признать нужно было бы, что меня в принципе не существует…

– Это с какого перепугу вы такие выводы делаете? – похоже, изумление Павлика было неподдельным.

– Из ваших же рассуждений такой вывод и проистекает, – в голосе Игоря Сергеевича отчетливо звучал сарказм. – Жаль только, что вы сами этого не видите, при всей вашей тренированности в метафизических диспутах.

– Хм… Интересная точка зрения! А вы мне тогда на такой вопрос ответьте: как это – вас нет, когда вы прямо сейчас все это осознаете и наблюдаете? Вы же вроде как материалистом себя всю дорогу называли, да еще и старым, – Павлик пожал плечами. – Да еще и про факты мне твердите, на которые вы опираться привыкли. Тут вроде бы железобетоннее факта и не найти, хоть днем с огнем ищи. Вы же прямо сейчас наблюдаете все это великолепие, разве не так? Тут, скорее, наличие мира вопросы вызвать может, но то, что вы есть, в доказательствах особых не нуждается, как мне кажется…

– Так вы же сами сказали, что я ничем, из того, что сейчас наблюдаю, быть-то и не могу! – с этими словами Игорь Сергеевич опять буквально взвился на своем месте, однако тут же взял себя в руки и стал с усталой обреченностью смотреть на Павлика. – Тело – не я, мысли – не я, эмоции – снова не я! – копируя его, он загибал пальцы, а под конец для пущей убедительности потряс рукой перед носом водителя, настолько точно спародировав его манеру, что тот, не выдержав, расхохотался. – И что же получается у нас в итоге? За что ни возьмись, все – не я! А где же я тогда, по-вашему, во всей этой конструкции? Я вам так и сказал: если вашим выкладкам верить, так меня, получается, и нет вовсе!

– Однако! – расхохотался было Павлик, но быстро посерьезнел и кивнул разгоряченному собеседнику. – Вы вот возмущаетесь, что за что ни возьмись, все – не вы, а вам наоборот радоваться этому факту нужно!

– Правда?!! Да вы что?! – Игорь Сергеевич просто сочился сарказмом. – Прямо вот так – радоваться нужно начинать, да? А почему это, интересно?

– Потому что, если бы вы чем-то были, вам бы умереть пришлось, – только и ответил ему Павлик, пожимая плечами и не отрывая взгляда от дорожного полотна.

– Простите?

– Вообще легко! – молодой человек улыбнулся и подмигнул опешившему от такого поворота оппоненту. – Вас, Игорь Сергеевич, от всей души прощу, хотя не очень понятно, за что. А если мой мэсседж расшифровки требует, извольте: любое явление, не знаю, секретом это для вас будет или вы забыли просто, продолжительность во времени имеет. Мысль, эмоция, материальный объект любой – все это и начало имеет, и конец, соответственно. Будда исторический со всей шаманской прямотой эту максиму сформулировал. Все, что имеет начало, имеет и конец – вот именно так товарищ Гаутама для пользы поколений грядущих и сказал. Если б вы телом были, эмоцией, мыслью, то у вас и начало было бы, и конец, а так… – Павлик просто с улыбкой развел руками. – Вам радоваться нужно, а вы с претензиями вместо этого выступать начинаете. Странные люди!

– Так меня же нет!

Павлик некоторое время молчал, не обращая внимания на своего визави, а потом сокрушенно покачал головой:

– И этот человек мне говорит, что я до безумия кого-то довести способен! Ню-ню, как говорится! Знаете, что? Это я до Сокола, чувствую, овощем доеду, если вы так же рьяно упорствовать продолжите. Каким образом, повторюсь, вас нет, когда именно вы сейчас все это наблюдать и изволите?

– Так кто же я тогда, по-вашему?! – хозяин жизни опять схватился руками за голову, наверное, пытаясь удержать покидающий ее рассудок, и с отчаянием во взгляде уставился на невозмутимое лицо своего мучителя. – Кто я тогда получаюсь, если и это не я, и то – не я, и вообще… – он обреченно махнул рукой и затих.

– О! – Павлик радостно погрозил спутнику пальцем. – Наконец-то! Правильный вопрос, Игорь Сергеевич, уже половину ответа содержит, как народная мудрость гласит. Только если вы думаете, что я вам сейчас объяснять кинусь, кто же вы такой на самом деле, то смело можете расслабиться, что называется. Я вам одно могу напомнить, – он подмигнул совершенно подавленному пассажиру. – Вы мне в ресторане точно такой же вопрос задали. Помните, что я вам ответил?

– В ресторане? Вопрос? – Игорь Сергеевич мучительно наморщил лоб, будто это помогло бы проникнуть в кладовые памяти. – Тайна! Точно… – он облегченно качнул головой. – Вы про тайну что-то говорили…

– Вот-вот. Может, вам теперь понятно станет, почему я тогда так вам ответил? Когда вы сами между Сциллой и Харибдой оказались…

– А Сцилла-то с Харибдой тут при чем?

– Так вы ж когнитивный диссонанс отчего словили? От того, что как будто в промежности оказались, между крайностями двумя. Вот вас и кидать начало с непривычки. Вы ж телом себя считать привыкли, психикой, а тут по всем выкладкам выходит, что все это великолепие – не вы. И вы сразу же в другую крайность бросились, – Павлик немного покровительственно улыбнулся. – Но это все логично, Игорь Сергеевич, и понятно. Когда у человека ломка парадигмы происходит, всегда такая хрень творится начинает с непривычки. А тут еще и бессмертие – как снег на голову…

– Кстати! – внимательно слушавший аллигатор встрепенулся и требовательно уставился на разглагольствующего Павлика. – А бессмертие-то здесь при чем? Точнее, где оно, бессмертие ваше хваленое, которым вы меня одарить хотели?

– Как – где? Вот же оно, – удивленно пожал тот плечами. – Прямо на самом видном месте бессмертие, если вы сами еще того не поняли. Я же объяснил вам уже… Смерть, если фактами оперировать, – это противоположность рождению. Если попросту, то конец это. Но конец и начало у чего-то определенного могут быть, сами по себе они не существуют, как любому идиоту понятно. У тела, мысли, эмоции, объекта материального и первое есть, ясное дело, и второе, но ведь вся эта хрень к наблюдателю вечному вообще никаким боком не относится! Наблюдатель-то отличается от всех этих скоротечных феноменов, если что! Как схоласты бы, наверное, сказали, – он усмехнулся, – по ту сторону от рождений и смертей наблюдатель находится. И смерть, и рождение видит наблюдатель, но сам ими затронут по определению быть не может.

– Господи! Да что же это за наблюдатель-то такой?! То, что это я, я уже понял, – голос хозяина жизни буквально сочился сарказмом – его впору было собирать, как яд диковинного и редкого змея. – Но объяснить-то вы хоть нормально можете?!

– Даже пробовать не буду, – убежденно покачал головой Павлик. – Да и потом, вы каких объяснений-то жаждете? Вам, мне кажется, уже того быть должно достаточно, что вы по ту сторону рождений и смертей находитесь, а вам опять мало! Я вам бессмертие, а вы мне – объясните мол, как это все устроено! Извините, Игорь Сергеевич, но тут я – пас! Есть вещи, знаете ли, которые в принципе объяснить невозможно…

Некоторое время оба молчали. Игорь Сергеевич, казалось, задремал, а Павлик целиком отдался процессу езды по трассе, из которого его внезапно выдернул вопрос вернувшегося к активной жизни собеседника:

– Вы, молодой человек, к такому сами пришли? Сами эту концепцию мира придумали?

– Придумал? – Павлик недоуменно пожал плечами и со сладким хрустом потянулся, выпрямляя спину. – А что тут придумывать-то? Все так и есть. Стоит только вам еще раз самому все обдумать и осознать, то и вам все окончательно очевидным станет. Это общее видение, если позволите так выразиться, Игорь Сергеевич. И буддисты об этом говорят, и индуисты. Да и христиане ранние – гностики – об этом же говорили. Нет тут никаких разночтений. У всех, конечно, есть кое-какие различия в трактовках и понимании, но в целом – все как под копирку. Все же в один голос твердят: живет-де субстанция вечная, а вовсе не кусок мяса смертный. Именно поэтому вокруг этого столько разного безумия и нагородили, что люди за последние сто лет рассуждать здраво начисто разучились, зато на веру все принимать весьма охотно начали. Да и мало кому это интересно, как бы дико ни прозвучала сейчас моя сентенция. Но если вы хоть часть поняли и уловили, то вот оно, ваше поле непаханое для экспериментов. И главное тут – не умом понять эти выкладки. Тут важно ощутить себя как этого наблюдателя. Если упорно практиковать, так результат – на все сто процентов – в шляпе! Но здесь именно в упорстве и есть весь смысл. Если мне память не изменяет, то в Библии на этот счет кто-то из апостолов со всей космической прямотой так и рубанул: Царствие Небесное, мол, силою берется. Народ сейчас толком понять не может, что апостол сказать хотел этим, но я товарища апостола очень хорошо понимаю и под каждым словом его подпишусь, если что. Сила, Игорь Сергеевич, – это и есть упорство в практиках, чтобы вечную свою природу осознать и увидеть можно было. Товарищ апостол эту истину простую очень хорошо понимал и до слушателей своих донести пытался. Другой вопрос, что граждане слушатели надежд не вполне оправдали. Иудеи и во времена Иисуса почти ни хрена понять не могли из слов Мастера, а за прошедшие века так и вообще нить Ариадны потеряли. Им про штурм говорили, а они все лбом об пол бьют, вымаливая царствие это вожделенное. Итог-то ясен любому разумному существу, как сами понимаете… Если вам говорят – силой, стало быть, не хрена башкой об пол лупиться со слезами и молитвами, а надобно на штурм идти. А если вы вместо штурма коллективный молебен устроили, какой идиот вам ворота вожделенные откроет? Правильно, никакой. Вот и стоят товарищи иудеи у ворот заветных уже две тысячи лет, а все почему? Да потому, что распяли, дебилы дремучие, того одного, кто мог бы им адекватно руководство к действиям изложить. Теперь нового ждут, – Павлик вытер взмокший лоб и коротко кивнул. – Я так мыслю, что фиг дождутся товарищи иудеи нового мессию. Какой идиот к ним пойдет, с таким вот дремучим и неосознанным отношением к Мастеру? Ты им – слово истины, а они тебе – огонь и перекладину! Нет уж, дураки перевелись… Так что я вам еще раз повторю: практиковать, практиковать, а потом снова практиковать, пока точка отсчета разрушаться не начнет от практик неустанных, – он немного поерзал на сиденье и кивнул погруженному в тяжкие раздумья собеседнику. – Я облегчусь, Игорь Сергеевич, если вы не против?

Аккуратно припарковав джип на обочине, он с наслаждением выбрался на землю.

Игорь Сергеевич остался сидеть внутри и о чем-то снова мучительно размышлял. Изредка он, словно в раздражении, поводил плечами как будто хотел отогнать от себя нечто, чего посторонний глаз бы точно не увидел. Спустя время нехотя выбрался вслед за Павликом наружу и от души потянулся. От обычного его благодушия не осталось и следа. Павлик, который к этому моменту уже справил свою нужду и исподтишка за ним наблюдал, не выдержал и рассмеялся, чем, похоже, против собственного желания усугубил ситуацию. Хозяин жизни встрепенулся, словно лошадь, получившая добрый посыл шпорами от нетерпеливого ездока, но тут же взял себя в руки и улыбнулся. Улыбка, надо отметить, вышла несколько кривоватой.

– Взорвали мозг, молодой человек, а теперь насмехаетесь? Ну-ну, – он настолько похоже скопировал своего молодого спутника, что тот ответил громким смехом.

– Не, Игорь Сергеевич, я не над этим смеюсь.

– А над чем тогда, если не секрет?

– Да над реакцией вашей, – Павлик снова громко прыснул и закурил. – Вы из машины, как на поле под артобстрел, выбирались. Словно реальность мира у вас сомнения вызывать начала… Вы как-то уж очень настороженно на мир вокруг себя смотрите теперь. Словно парадигма ваша рушится неумолимо…

– Да не с чего ей рушиться, молодой человек. Ничего вещего вы мне не сказали, уж извините…

– А я и не собирался. Я вам более того скажу: тут не слова и понимания нужны, а ощущение живое. Другой вопрос – как получить ощущение это, если всю жизнь будто в шорах живешь, да еще и ничего не ищешь. Нам же как вдолбили в голову истины все эти, которые на поверку пес его знает, чем оказываются, так мы с этими историями псевдонаучными в башке и живем. Но только сомнения появляются – вот и поле непаханое для экспериментов. Чистое, пустое – даже конь не валялся. И пусть вы пока ничего принять не готовы, я вам рупь за сто даю: дождётесь момента подходящего. Вы же человек неглупый, размышлять и думать способны. А уж дважды два сложить… – Павлик взмахом руки будто бы подтвердил, какая это на самом деле ерунда, аккуратно затушил окурок о подошву кроссовка и кивнул в сторону внедорожника. – По коням?

– По коням, – Игорь Сергеевич с шумом втянул носом терпкий запах соснового леса и ловко запрыгнул на сиденье.

Павлик опять умело встал на трассу, и автомобиль, довольно урча, набирал скорость. Хозяин жизни задумчиво смотрел в окно и периодически легонько встряхивал головой, словно отгоняя невидимых, но чрезвычайно назойливых насекомых, при этом он иногда немножко морщился. Внезапно он щелкнул пальцами и развернулся к хранившему молчание Павлику, который, как и раньше, целиком отдался водительским обязанностям:

– Слушайте, но что же тогда получится, если эту самую вашу точку отсчета убрать? Если я не тело, по-вашему, не мысли, что же тогда получится-то в итоге?

– Что получится? – Павлик с интересом покосился в сторону своего пассажира. – Знамо дело, что получится. Получится, что не вы в мире, а мир в вас. Больше тут, Игорь Сергеевич, получится ничего по определению не может… Если вы точку отсчета привычную уберете, то выяснится, что не вы в мире существуете, а он в вас… А уж нравится вам это или нет – вопрос уже другой абсолютно.

– Мир? Во мне?! Как это, по-вашему, мир во мне существовать может?

– Элементарно. Как создаете мир, так он и существует.

– Я?! Создаю мир?! Господи, Павел, этому безумию предел есть какой-то, а?.. Как я мир-то, скажите на милость, создавать могу? Это же шизофрения, извините за резкость, молодой человек!

– Конечно, шизофрения. Если считать, что вы как Игорь Сергеевич мир создаете, тогда это, конечно, самая обычная шизофрения будет. Ну или не очень обычная – по данному вопросу нужно со специалистами соответствующими проконсультироваться, им всяко виднее. Но я же вам только что битый час показывал: нет никаких оснований считать, что вы Игорем Сергеевичем являетесь! Вы же снова и снова за эту точку отсчета хватаетесь, пусть уже и самому вам ясно потихоньку становится, что ерунда это полная! Игорь Сергеевич – это же имя для куска мяса просто, если с точки зрения медицины рассуждать мы примемся. Тело есть, психика есть – вот Игорь Сергеевич как результат этого объединения психики с телом и появляется. Но ведь и тело, и процессы психические – это только объекты по отношению к вам! Вы же тело любимое свое наблюдаете? А мысли? А эмоции?.. Так ведь вы субъект по отношению к этому всему, если вы еще не забыли пока, о чем мы уже битых два часа толковали! Если не от вашей очевидности липовой отталкиваться, а от фактов, то вы субъектом сознания являетесь, а вовсе не объектом сознания этого! Вот и выходит, что никак вы этим телом и психикой быть не можете, пусть вам хоть сто лет про это все окружающие вас добрые люди твердят. А если вы фактам упрямым в глаза посмотрите, и вовсе тогда расклад единственный только и возможен: вы есть сознание, в котором мир этот возникает. Как возникает, спросите? Это уже отдельный вопрос, там не на пару часов разговор корячится. Как группа одна поет известная, «вы просто поверьте, а поймете потом»… Но мы же с вами не про это говорить-то начинали. А начинали мы про жизнь, смерть и бессмертие разговаривать. У меня задача только одна и была: показать вам, что смерть жизни вовсе не противоположна, а просто суть часть процесса этого, и сама жизнь смертью никак затронута быть не может! Тот, кто живет, никогда не умрет, а то, что умирает, никогда и не жило вовсе – именно так наши предки в свое время и говорили! Если вы себя куском мяса считать будете, который по определению и начало, и конец имеет, тогда да. Тогда, разумеется, можно о смерти какой-то там разговаривать. Другой вопрос, что с кончиной куска мяса этого – тела то есть вашего – ровным счетом ничего не изменится, можете мне опять на слово поверить. С вами настоящим, я имею в виду, ничего произойти не может. У вас как у субъекта сознания ни начала не было, ни конца не будет. Будет лишь смена ролей, если хотите. Один манекен на другой поменяете или одну маску на другую. Шекспир, собственно, именно это в виду и имел, когда про театр жизни говорил. Вы в свое время сами в этом убедитесь, пусть для вас сейчас бредом горячечным все это и кажется…

– Вы вот сейчас мои ощущения очень точно передали, – типичный московский хозяин жизни устало откинулся на сиденье и вновь с усилием стал массировать виски пальцами. – Именно что горячечный бред и есть, простите за откровенность. Вечный наблюдатель без начала и конца, в котором мир возникает, – это же бог какой-то уже получается, как религиозные господа сказали бы!

– Ага, именно! – с невесть откуда взявшейся радостью прищелкнул пальцами Павлик и оживленно завозился на сиденье. – Наконец-то вы фишку просекать начали! Именно бог это и есть, если этим термином пользоваться, хотя лично мне он, в принципе, не нравится. Уж больно заезженный – сразу мужик с бородой рисуется…

– Какую фишку?! Вы о чем?! Не вы ли минуту назад тут твердили, что наблюдатель этот вечный я и есть?!

– Конечно, вы. Какие ж в этом сомнения-то быть могут? Именно вы и есть, Игорь Сергеевич, можете ни секунды не сомневаться!

– Так я что, по-вашему, бог, что ли, получается?!

– Получается, да, – Павлик сокрушенно развел руками, искоса взглянув на раскрасневшееся лицо своего пассажира и при этом старательно пряча от него улыбку.

Игорь Сергеевич какое-то время бессильно разевал рот, словно пытался вытолкнуть из горла застрявшее в нем возражение, но вскоре обессиленно растекся по креслу и лишь с испугом поглядывал на своего невозмутимого водителя.

– Павел, вы не обижайтесь только, пожалуйста, но вопрос у меня один. Вы себя сейчас как чувствуете?

– Отлично! – большой палец Павлика победно взмыл вверх, а сам он даже не оторвал от дороги глаз, но, конечно же, не удержал маску равнодушия надолго и тут же широко улыбнулся обеспокоенному собеседнику. – Отлично, Игорь Сергеевич! Мой железный конь все ближе и ближе, дорога хорошая, собеседник приятный. Как я себя, по-вашему, в этих условиях чувствовать должен?

– Но вы же это не серьезно?

– Касательно чего?

– Касательно того, что я бог!

– Смотря что вы под этим в виду имеете. Вы же себя на полном серьезе Игорем Сергеевичем считать продолжаете. Тело там, голова, две руки, два уха и далее по списку… Как Игорь Сергеевич вы, конечно, никакой не бог, успокойтесь. А вот если вы про наблюдателя загадочного, которым вы в действительности и являетесь, тогда да, на самом полном серьезе. Я же вам сто раз уже повторил: вопрос здесь – только в точке отсчета.

– Но это же…

– Бред? Или все-таки чушь? – Павлик прыснул и махнул рукой, обрывая возражения, а потом резко посерьезнел. – Я вам, знаете, что скажу? В Индии древней правила ведения диспута существовали. Там школ разных духовных до фига было, вот и любили пандиты иногда зарубиться между собой. Сойдутся, бывало, и давай истинами меряться – у кого, дескать, истина самая истинная, а у кого – так, шляпа дырявая. Но они люди все культурные были, и чтобы глотку не рвать попусту, правила целые выработали: какие аргументы канают, а какие – нет. Вот по этим правилам и мерились, Игорь Сергеевич. И я вас заверяю: если бы вы хоть на одном диспуте подобном выступили бы так, как со мной сейчас, вас бы там на части бы порвали товарищи индийские, не взирая на врожденное дружелюбие и общую миролюбивость натуры.

– Это еще почему?

– Как – почему? А вы сами гляньте, какие у вас аргументы. Чушь, бред, – Павлик старательно загибал пальцы, наморщив лоб со всей доступной ему укоризной, но пробивающуюся улыбку прятал с не меньшим старанием. – Вы же мне ни на один мой довод контраргумента путевого не привели! Я вам свое, а вы мне: «Бред!» Я вам новый довод, а вы мне в ответ: «Чушь!» Ну и как тут с вами поступать нужно? А пандиты, Игорь Сергеевич, пусть и книжные черви, но в тихом омуте известно, кто водится! Могли бы и порвать сгоряча. Ну или «Бхагавад Гитой», на худой конец, забить насмерть.

– Что, толстая книга?

– «Бхагавад Гита»? – Павлик прыснул и зажал рот рукой. – Да нет, как раз тонкая, если что. Но это ничего, Игорь Сергеевич. Били бы просто дольше, – он, не выдержав, расхохотался так, что на его глазах выступили слезы. Отдышавшись, он повернулся к притихшему спутнику и приветливо кивнул. – Извините, воображение просто очень живое. Так и представил себе… Но если серьезно, так я вам еще раз повторю: вы мне вообще ничего дельного против моих доводов не сказали. Одни эмоции только да обвинения в умственной неполноценности. Да ладно, – он примирительно махнул рукой, останавливая готовое уже излиться с пассажирского сиденья возмущение, и улыбнулся со всем своим добродушием. – Это я так, для красного словца, если что.

– Но вы же не всерьез мне сейчас про бога говорили?

– Что вы настоящий – это он и есть? Всерьез. Только тут правильнее по-другому даже сказать будет. Он – это вы и есть. Я вам уже сто раз повторил: во всех мирах наблюдатель этот вечный один и есть. Он и мирами становится, и нами всеми. Он во всех живет, Игорь Сергеевич, пусть это до поры до времени тайной великой и покрыто. Если вам знать интересно, то именно за это иудеи Иисуса и распяли…

– Господи!.. Иудеи с Иисусом-то здесь при чем?

– При том, Игорь Сергеевич, именно что при том! Иисус же людей уму-разуму учил и способности кое-какие необычные иногда демонстрировал в процессе обучения. Вот у людей вопросы возникать и начали: а кто ты такой, дескать, мил человек, что такие вещи творишь и такие учения нам даешь?! А Иисус, он же прямой, как рельса, со всей обезоруживающей своей космической прямотой в ответ и сообщил страждущим: я и Отец – одно! Иудеи, ясень пень, его слова вполне буквально трактовать ринулись: дескать, богом себя объявил товарищ нехороший! Они же себя с телом своим идентифицировали, прямо, как вы, вот и в отношении Иисуса точно так же вопрос рассмотрели. Де, смертного мяса кусок, а туда же – богом назвался. Ну и организационные выводы сделали в соответствии с собственными дремучими нравами и обычаями. Распятие у товарищей иудеев за богохульство полагалось – для сведения, если что. Но Иисус-то совсем другую мысль хотел до них донести! «Я и Отец – одно» – это же констатация факта того, к которому я вас только что и подвел и который у вас такую бурную реакцию вызвал. Если вы хоть малую толику усвоить и осознать смогли, то вам ясно должно стать, что живет тут везде только сознание вечное, которое и в живых организмах проявляется, и в прочих формах мира нашего. Если вы это осознать способны, то слова Иисуса вам понятны и ясны будут. Вы как наблюдатель вечный и есть бог – вот что Иисус донести пытался! Бог, проявленный в человеческом теле, если уж совсем корректно идею сформулировать. Но сознание ведь не только в людях проявлено. Оно и в растениях, и в животных, и в минеральном мире, если что, присутствует. А вот осознать природу происходящего это самое вечное сознание, только начиная с уровня людей, может, если по-простому объяснять. Собака, к примеру, в принципе над этими вопросами задумываться не способна, в силу низкого уровня развития этого самого сознания, кстати. А вот когда в человеческом теле это сознание воплощается, тут уже квантовый скачок возможен. Тот самый, о котором Иисус иудеям и говорил: если вы осознавать начнете, что вы – не тела смертного кусок, а нечто другое, считайте, в шляпе дело. Вот оно, мол, вожделенное царствие праздника и вечной жизни! Принес товарищам благую весть, а товарищи не готовы ни фига оказались. Да ладно бы, просто не готовы, они же, сволочи, еще и агрессивными были, вот где совсем беда. Соответственно, для Иисуса все печальным образом и обернулось, хотя есть одна точка зрения, что и с привычным окончанием истории все не так просто, как на первый взгляд кажется. Но весть-то благая осталась! Если вы хоть малую толику того, о чем мы тут говорили, поймете и осознаете, то будьте уверены: для вас больше ни рождений, ни смертей нет. Рождаются и умирают оболочки. Рубашки, если хотите, для вечного путешественника. Или повозки, как индийские бы товарищи сказали. Да они так и говорили, между прочим: тело есть повозка для души. Но ведь не плачет никто по поводу рождений и смертей повозок? А рубашек? А ведь у любой повозки и рубашки и рождение есть, и смерть. Изготовили повозку – считай, рождение, пришла в негодность – смерть ее пожаловала. Но вот когда вечный странник себя повозкой или рубашкой всерьез считать начинает, все – пиши пропало. После такого уже и кошмар кончины мерещиться начнет, и прочие тревожные вещи рассудок терзать будут. Но стоит только очевидность в сторону отбросить и фактам в глаза смело взглянуть, все как на ладони и откроется. Продвинутые индийские товарищи именно так и говорили, кстати: вы есть То. То – это тот самый вечный наблюдатель и есть. Имен у него – тысячи: Бог, брахман, вечный свидетель, космический разум – на любой вкус и цвет, как говорится, выбирайте по душе. Имен – тысячи, а суть – одна. И задача, собственно, только одна у нас у всех и есть: осознать, как оно все в действительности устроено. А эта задача на две подзадачи разбивается в свой черед. Первая – осознать, что есть Творец у всего сущего. Для большинства, кстати, включая имбецилов ученых, это уже неподъемно, как суровая практика показывает. У большинства тут все само собой случайно происходит, хотя любому разумному существу ясно, что случайностей вообще нет и быть не может, а есть только закономерности непознанные. А вот для бабушки деревенской вполне себе очевидно, что красоту всю, – Павлик кивнул в сторону окна, – кто-то сотворить должен был, прежде чем этой красоте существовать начать. А вторая подзадача – главная самая. Вы осознать должны, что этот Творец неизвестный и запредельный вы и есть. Творец всего сущего, воплощенный в теле человеческом. Эту идею все учителя всех времен и народов своим слушателям донести пытались. И Будда, и Кришна, и Иисус – все эту идею в массы несли! Да и у мусульман изначально все один в один было. В Коране так и сказано: «Хвала Господу, творцу всех миров!» Это потом уже каждый в свою сторону одеяло тянуть рьяно принялся да первоначальное учение попутной шалью незаметненько так искажать. Ну а как только вы свое сознание расширять за рамки привычные научитесь, тогда у вас чудеса сами по себе происходить начнут. Наше сознание железобетонными рамками психики персональной связано. Что было до рождения, не помним, чего уж там про космические вещи какие-то говорить. Но сознание-то это – одно на всю Вселенную! А границы персонального сознания – условность. Если аналогию, опять же, проводить доступную, это как с рабочим компьютером. Пришел некий товарищ в контору на работу устраиваться, а ему для рабочих нужд компьютер предоставляют, но с ограниченной, заметьте, функциональностью. Выхода в Сеть нет, поскольку товарища никто еще толком не знает, а уж что у него там на уме, даже самому этому товарищу не всегда известно. И из всех возможностей великих, которые по техническим условиям вполне реальны, у бедолаги – максимум в тетрис на досуге самому с собой порубиться. Если нормальный товарищ, то ему со временем ограниченный доступ в Сеть дадут, но он и это за радость сочтет. Может с коллегами в «стрелялку» сетевую погонять, коли желание появится. Всяко веселее, чем наедине с собой кубики складывать, это любое разумное существо понимает. А если он совсем нормальным товарищем когда-нибудь себя зарекомендует, то ему доступ к Интернету со временем откроют, а там уже возможности сами понимаете какие! Но вначале-то этого делать никак нельзя – мало ли как товарищ начнет вести себя с непривычки. Вы ему – Интернет, а он сифилис какой-нибудь компьютерный всем коллегам подарит. В Интернете ведь всякого разного найти можно, порою и опасного, согласны? Кто-то музыку качает, кто-то рецепты вкусной и здоровой пищи ищет, а кто-то на порносайтах ночь напролет просиживает со всеми вытекающими для тела и психики последствиями. Так и в сознании том космическом – все есть. Все, что было, что есть и даже то, что еще только будет. Наше персональное сознание – это просто границы, которыми космическое сознание само себя условно разгородило. Коряво, может быть, выражаюсь, но мысль вы уловить всяко в состоянии. А как только осознанность расти начинает, вместе с тем и границы сознания персонального размываются потихоньку, словно бы вам пароли и доступы строгие админы открывают. Тогда и возможности ваши, соответственно, растут. Вот так, Игорь Сергеевич, все устроено. Приблизительно, знамо дело, но в целом я вам картину происходящего изложил.

Тут оба замолчали. Павлик знай себе потихонечку поглядывал на типичного хозяина жизни, а тот, похоже, сознательно дистанцировался от утомившего его диспута. Он откинулся на сиденье с закрытыми глазами будто заснул, но через несколько минут опять выпрямился и принялся усиленно массировать пальцами виски.

– Знаете, молодой человек, какой вопрос меня сейчас занимает? Ну ладно, я понимаю: книги там всякие священные, знания вечные, учителя великие и авторитетные… Это все ясно и понятно. Непонятно одно только. Вы сейчас настолько дикие для меня вещи излагаете, что вопрос единственный назрел: вы себе хоть как-то это все сами представляете? Вы вот о вечном свидетеле рассуждаете, в котором мир возникает и существует, или о сознании космическом, если другим вашим термином пользоваться, а вы сами для себя механизм этого каким-нибудь образом представляете? Есть ли тут хоть что-то еще, кроме слов учителей древних и авторитетных? Об опыте твердите непосредственном постоянно, но сами-то вы к этому опыту хоть как-нибудь приблизиться сумели? Я вас вполне откровенно заверяю: мне сейчас именно это только и интересно, если руку на сердце положить. – он очень похоже скопировал своего спутника, на что тот кивнул с лукавой улыбкой и, по всей видимости, ни капли не обиделся.

– Я вам вначале на второй ваш вопрос отвечу, поскольку сомнения ваши мне вполне понятны. Вы же как сейчас рассуждаете? Начитался, дескать, молодой падаван умных книг и давай благую весть в массы нести на радость публики неподготовленной. Так ведь? Раз молчите, значит, так и есть. Впрочем, – Павлик продолжал благодушно улыбаться, – удивительного тут ничего нет. Многие точно так и делают, если уж начистоту говорить. У меня же, Игорь Сергеевич, случай другой просто. Меня же сначала в опыт непосредственный этот макнули, как котенка за шкирку, а уж только потом я разбираться стал: а что же это произошло со мной такое, собственно? Если вы про опыт расширения сознания говорить изволите, то я вам так отвечу: сотни раз я этот опыт имел. Не десятки, слышите? Сотни!.. Но и здесь загвоздка скрыта, и о ней многие то ли молчат умышленно, то ли не осознали еще попросту, каким образом оно все тут устроено в действительности. Да, расширяется сознание до масштабов космических! Но после-то оно опять до первоначальных размеров схлопнуться норовит, собака страшная! Про это же молчат все больше, но из песни-то слов не выкинешь. Да, стал ты на миг – хоть и ослепительный да короткий – самим богом-Творцом, но дальше-то тебя опять в конурку тесную сознания персонального вгоняют! Почему так – не спрашивайте. Просто так есть, и это факт. Вначале – на миг просветление. Потом минут на пять накрыть может, и через месяц только. После ты полгода дурак дураком живешь, а потом – снова здорово. И так – бессчетное количество раз. Тезка мой, о котором я вам в ресторане давеча говорил, апостол Павел, он ведь именно это в виду и имел. Вначале Господа гадательно видим, как через стекло мутное, а потом – лицом к лицу! Вначале узнаём, значит, а потом – познаём. Под каждым словом кровью подпишусь, уж будьте уверены! Я же вам сейчас этот процесс и описал своими словами. И в ресторане еще тогда сказал со все той же космической прямотой: иногда, как через стекло мутное, вижу, иногда – будто лицом к лицу. Все так и есть, если хотите знать. Так что, если вас вопрос мучает, книжный ли это жопыт, как один мой знакомый выражается, или прямое постижение природы своей, то отвечу: прямое это знание, не книжное. Мне перед вами козырять нужды нет, говорю, как есть. А что касается механизма, каким таким способом вечный наблюдатель в себе мир создает, то здесь все еще проще, как бы это дико для вас сейчас ни прозвучало. Здесь опять принцип аналогии рулит, если не забыли еще его: как вверху – так и внизу, как внутри – так и снаружи. Сон ваш про пирамиду помните?

От упоминания о сне Игорь Сергеевич даже дернулся непроизвольно, и Павлик удовлетворенно кивнул головой:

– Вижу, что не забыли. Вот мы сейчас с механизмом этим вместе с вами за три минуты и разберемся. Вы мне для этого на один вопрос ответьте: кто весь это сон создавал? Пирамиду, толпы народа, лес, небо и прочие прелести пейзажа того местного, ни хрена не индустриального?

Типичный московский аллигатор с нервным смешком покачал головой:

– Это вы точно подметили: ни разу не индустриальный пейзаж был…

– Создавал-то это все кто? – пытал его упрямый Павлик.

– Что значит – кто? Я, Павел, вопроса вашего вообще не понимаю.

– А что тут понимать, скажите на милость? Сон тот ваш, чьих он рук дело?

– Вы на сознание мое, что ли, намекаете?

– Именно на него, Игорь Сергеевич, на сознание. Вот только вашим я бы не рискнул то сознание именовать. Что там вашего-то, прости меня господи, за прямоту? Я вам уже доходчиво показал, что вашего там ровным счетом ничегошеньки нету. Сознание это – одно на всех. Нет в нем ничего такого, чтобы бирку такую повесить можно было б: ваше, мол, это сознание, распишитесь в получении.

– Ну хорошо, хорошо! Не мое это сознание, а просто – сознание. Вот оно, Павел, сон тот и создало.

– Отлично! Все, что вы во сне видели, всё-превсё – его рук дело, так?

– Ну допустим.

– Но ведь вы правильно совершенно ощущаете, что сознание то самое вы и есть! Вы нутром это чуете, только выражаетесь через пень-колоду, уж извините за откровенность. Вы ж про какое-то там свое сознание перманентно твердите, а я вам пытаюсь простую мысль в обход этой вашей очевидности хоть как-то донести: вы и есть сознание это! Вы и есть это космическое сознание, вот что я вам все это время хочу сказать!

– Да вы не горячитесь так, – типичный московский аллигатор устало улыбнулся и примиряюще взмахнул рукой. – Пусть я и есть сознание это, что из этого проистекает-то? Почему вы все на мелочах всяких внимание заострить норовите?

– Потому, уважаемый Игорь Сергеевич, что в этих мелочах дьявол кроется, это еще мудрые люди подметили. Впрочем, ближе к телу, как говорил Остап Ибрагимович. По сути, если вы и есть сознание это, значит, вы тот мир весь сами и создали? И пирамиду неустойчивую, и джунгли те, и толпы человечков мечущихся. Разве не так выходит?

– Можно и так сказать. Если вашим определением пользоваться, то именно так все и выходит, – Игорь Сергеевич устало потянулся и откинулся на сиденье. – Мне одно непонятно: что же следует изо всех этих ваших стройных рассуждений?

– Так тут же механизм налицо, Игорь Сергеевич, о котором вы меня спрашивать изволили.

– Не понял?

– А что тут понимать-то? Тут все очевидно, по-моему. Я вам уже несколько раз повторил: все дело – в точке отсчета. Если вы себя Игорем Сергеевичем считаете, который на кровати спит и которому сон странный снится, вы никогда в суть происходящего проникнуть не сможете. Но стоит вам только на один миг, пусть и короткий, зато ослепительный, убрать точку отсчета ложную, как вам сразу истина и откроется. И войдете вы в царствие вечной жизни, и механизм создания познаете, если уж вам именно это так приспичило…

– Павел, это все слова общие, не более. А конкретики добавить в эту кашу вас не затруднит? А то несъедобно получается.

– Не затруднит, разумеется. Тут, напомню, проблем вообще никаких нет. Если вы хоть на миг осознать сможете, что вы и есть сознание это самое космическое и искомое, вам механизм сразу, как на ладони, ясен и понятен станет. Сами судите: вы же сами как сознание весь этот мир создали. И джунгли, и пирамиду, и человечков, которые толпой вкруг нее мечутся, так? Если с точки зрения формальной логики подходить, то в этом сне вашем за что ни возьмись – все сознанием окажется. И пирамида, и джунгли, и люди – все сознание. Разве не так? Точнее, сознание и есть все это: народец мечущийся, пирамида наклонившаяся, деревья, небо… Пандиты восточные докопались бы до меня, конечно, что не совсем корректно я предмет вопроса излагаю, но им только повод дай – до столба мирного докопаются. Но ведь мы с вами только что отметили, что сознание – это вы и есть, если строго уже совсем к вопросу подходить. То есть, если со всей космической прямотой правду-матку рубить, вся эта хрень ваша во сне – пирамида, джунгли, толпы людей – все это вы и есть, по большому счету. Разве нет? Однако, вот и парадокс очевидный налицо, который вы самостоятельно ощутить и заметить способны. Хоть вы всю эту тьму вещей и создали, но вы же себя всем этим не осознаете, да? Не ощущаете? Я же вас в офисе еще об этом спросил, по-моему. Вы ведь себя в тот момент не ощущали всем этим праздником, а наоборот тревожились? Вы ж себя не всем этим ощущали, а только частью одной какой-то? Вот это, дескать, – я, а остальное – мир богатый, враждебный и окружающий.

– Допустим. Я, и вправду, не помню, кем себя ощущал тогда, но точно не пирамидой и не джунглями…

– Так я вам про то и твержу битых полчаса. Если по сути разбираться начать, так вы в качестве сознания и есть вот это все. Но в силу помутнения определенного, вы сию простую и очевидную истину осознать никак не способны…

– Не способен, Павел. Я вам более того скажу, нет там никакой определенности и очевидности. А вот тревога есть, тут вы правы.

– Бинго! – хлопнул в ладоши неунывающий Павел. – Я же вам и твержу об этом только! Собственно, это единственная причина вашего беспокойства и есть – неведение ваше.

– Не понял. Какое еще мое неведение?

– Самое простое и элементарное. Если вы себя и дальше кем-то конкретным считать будете, вокруг которого богатый и беспокойный окружающий мир существует, это и есть оно самое – невежество, о котором все учителя человечества говорили. А как только вы себя сознанием космическим осознаете, в котором весь мир существует, какие проблемы и тревоги у вас появиться в таком разе могут? Все, за что ни возьмись, – вы. Вы – во всем, все – в вас. Разве при таком понимании причины для беспокойства возникнуть смогут?

Игорь Сергеевич молча смотрел на собеседника, очевидно, переваривая услышанное. По виду не сказать было, что типичный московский аллигатор поражен. Скорее, в его облике чувствовалась определенная усталость, если и вовсе не обреченность. Он некоторое время созерцал Павлика, иногда сомнамбулически кивая своим мыслям, и наконец со слабой усмешкой произнес:

– Знаете, я почти все понял. Если и не все, то главное – уж точно. Если я вашу теорию правильно уяснил, то я не смертный кусок мяса есть, а сознание бессмертное. Как сознание я всю эту Вселенную и создаю, которая потом во мне же и существует. При этом я никак самого себя как создателя мира этого осознать не могу, верно? В силу каких таких загадочных причин не могу – отдельный вопрос. Не могу – и точка. И из-за этих причин у меня разделение на внешний и внутренний мир происходит. Дескать, вот этот конкретный персонаж – я, а это – все остальное. И вот именно с этого момента я и дискомфорт, и все прочие безрадостные психические составляющие испытывать начинаю. И я, получается, бьюсь и мучась от кошмара, который по сути своей есть просто химера некая умственная. Я вас, молодой человек, правильно понял?

Павлик молча показал большой палец правой руки, не отрывая глаз от дороги, зато в немом «Во-о-о!» уважительно вытянул губы.

– Точно так, Игорь Сергеевич. – вернулся он в вербальный пласт общения. – Именно так и обстоит все. В силу неведения вашего вы самого себя как Творца всего сущего осознать не можете, и от этого тревогу и беспокойство испытываете. От этого, как товарищ Сиддхартха Гаутама завещал, вообще все наши беды и начинаются. Как только вечное сознание с какой-то формой самоотождествилось, считай – кранты этому сознанию. Любая форма, она же и начало имеет, и конец. Вот сознание и начинает париться по поводу конца того неминуемого, в лютых – это надо особо подчеркнуть – муках! Сознание, ясен пень, не только по этому поводу парится, если уж откровенно-то, оно себе повод для запарки всегда и везде сыщет, но один пес – самый лютый страх именно от осознания кончины грядущей и неминуемой рождается. И тогда уже каждый собственные себе рецепты ищет, как ему с этим страхом справиться. Одни природу свою познать пытаются, чтобы за пределы рождений и смертей выйти, вторые материальными ништяками страх этот заглушить пытаются. Третьи вообще ни о чем не переживают особо, а по течению плывут просто-напросто, что та субстанция известная, но в этом деле – уж каждому свое, так устроено. Но как бы там ни было, а самый главный враг у людей один только и есть – страх кончины неминуемой. Вот от него, родимого, каждый в меру сил и способностей всю жизнь тушки и бегает.

– Это-то все ясно, – Игорь Сергеевич устало махнул рукой, будто заранее безропотно покоряясь перспективе грядущего бессмертия и могущества, – я вас о другом еще спросить хочу. Зачем сознанию космическому весь этот спектакль нужен, а?

– А на сей счет разные точки зрения имеются. Некоторые восточные пандиты говорят, что амнезия у этого космического сознания налицо. Забыло, дескать, космическое сознание само себя и мается теперь жутко от этого. Хотя, – Павлик нахмурился и задумчиво почесал макушку, – я с этой точкой зрения ни фига не согласен. Какая амнезия у космического сознания может быть, скажите на милость? Оно же не пандит какой-нибудь восточный, прости меня господи. Другие утверждают, что это природа у сознания такая. Я, кстати, целиком и полностью эту вот точку зрения разделяю, и логика тут опять целиком и полностью – налицо. Вы сами только представьте: вы один во всех Вселенных, знающий, всемогущий и бессмертный. И что делать вам, спрашивается? Перед кем вы всемогуществом своим трясти будете, если, кроме вас, и нет никого больше? Правильно, не перед кем в этом случае этими вашими регалиями потрясать. Наслаждаться? А чем? Вы же всемогущий, и вам только подумать о чем-то – а оно уже туточки, перед вами. И что имеем при таком раскладе в сухом остатке? – Павлик радостно погрозил Игорю Сергеевичу пальцем, и тот поймал себя на мысли, что завороженно следит за покачиваниями этого импровизированного метронома у него перед носом, и в изнеможении прикрыл глаза. – А в сухом остатке у нас – полное отсутствие интереса и мотивации, Игорь Сергеевич. И исправить ситуацию только одним-то способом и можно. Во-первых, вам второй кто-то нужен. Зачем, вы спросите? Но тут вообще элементарно. Для любой игры двое нужны, пусть даже и для самой примитивной. В шахматы сами с собой только очень редкие товарищи играть могут, и то недолго. И получается, что второй вам жизненно необходим. Вот вы второго и создаете для собственного же интереса во всем этом космическом гешефте. Опять спросите: а как? И опять все просто. Если сон ваш с пирамидой взять, там же, кроме вас, море народа, казалось бы, да? А если разобраться досконально, то вся эта множественность – суть иллюзия разума, омраченного проказой невежества. Там же вы один только и есть как сознание, чтобы вам в том моменте ни казалось и ни мерещилось. Но это в теории все так, а по факту вы и сами признали: вы себя не всем великолепием этим ощущали, а только его частью какой-то. Вот вам и механизм, как один двумя становится. Или, если вам так больше нравится, одно двумя. Ну а как только одно на две части разделилось – лиха беда начало. Дальше процесс уже лавинообразный характер примет. Про это, по-моему, еще Лао Цзы говорил. Вначале одно появится, потом – второе, третье, а там уже оглянуться не успеешь, как десять тысяч вещей на ровном месте нарисуются! Вот у вас во сне ровно так все и произошло, если фактам в глаза смотреть. По существу, так вы и есть все содержимое сна своего, и вам не то чтобы тревожиться смысла нет, а стоит только подумать правильно – и от пирамиды той и следа не останется. Но во сне подумать правильно, я вам скажу, редкий джедай способен. На это годы тренировок нужны и пахоты упорной. Но с реальностью нашей – все как под копирку, и удивляться тут нечему, собственно. Мироздание же у нас по единым фундаментальным законам функционирует, как еще древние подметили. Вы меня спрашивали, отчего я вам все на аналогиях объяснить пытаюсь, а ответ простой. Как вверху – так и внизу, как внутри – так и снаружи. Мудрые люди этот принцип очень четко просекли, и нам в качестве помощи и подсказки в подарок оставили. Стоит только правильно думать начать – на все вселенские вопросы ответы найти можно. Ну а если глобально на это вопрос посмотреть, так этот трэш тут без начала и конца и продолжается. А все за счет чего, спросите? Да за счет природы этого самого сознания космического! У него же именно такая природа и есть: безграничный творческий потенциал, который только одного хочет – наружу выплеснуться! Вот и выплескивается великий сей потенциал мириадами миров и Вселенных. Сознание космическое все это из себя создает, само созданные миры заселяет и играет потом вволю. Память о том, что оно – сознание космическое, отрезана. Вот и маются живые организмы от растений до людей в этой игре. Да и как не маяться, когда о своем величии не помнишь, а между этими двумя строго обязательными чекпойнтами – рождением и смертью – зажат. Родился – умрешь, умер – обязательно опять родишься. Формы, которые рождаются, тела наши то есть, суть оболочки просто. Как рубашка, я уже это объяснял. А сознание этими формами рулит при помощи законов своих. А смысл квеста всего, Игорь Сергеевич, совсем прост: природу происходящего понять и на следующий уровень игры выйти. У нас тут, на планете Земля, детский сад, считай. Ясли для души, если так выразиться можно. Возможностей мало, игры убогие. Но на другие уровни нас и правильно, что не пускают, если вам мое мнение интересно. Малышей же за взрослый стол на праздник тоже никто не зовет? «Пес его знает, что у этих недорослых товарищей на уме», – приблизительно так взрослые люди рассуждают. А ведь правы они, если честно-то! Малыши же стаканами кидаться начнут во взрослых, вилками ради забавы тыкать. Может, и еще чего похлеще придумают. И не по злобе, заметьте, а исключительно по неразумности собственной. А взрослым оно надо такое? У них свои темы, свои разговоры. Им посидеть и пообщаться спокойно нужно, а не от вилок со стаканами уворачиваться. Вот и дают время малышам подрасти. Подрастут, научатся вести себя достойно – вэлкам, как говорится. Вот мы тут, в этих яслях, свое обучение и проходим. И в них главное – вопросы правильные себе задавать начать. Кто мы, откуда мы, зачем и куда мы идем – вот список, далеко, надо отметить, не полный, вопросов правильных. Но это же мало кого сегодня интересует, если уж по-чесноку говорить. Есть мы – уже хорошо, движемся куда-то – так вообще отлично! А уж кто мы, куда движемся – над этими вопросами пускай малахольные бьются… Вот по такой схеме нормальные люди, в принципе, и рассуждают. Хотя кто-то уже начинает разбираться во всем происходящем и свое обучение в этих яслях по-настоящему проходить. Вот для этого, Игорь Сергеевич, тут все и существует, если вам мое мнение на этот счет интересно. Можно игрой это грандиозной считать, можно – школой космической, суть едина. Но у любого творения не только творец есть, а еще и цель. Вы хоть раз творение бесцельное видели? Молчите? Правильно молчите, между прочим. Даже песочница примитивная ведь с какой-то целью да задумана, а не просто так торчит. А уж жизнь…

Павлик махнул рукой и надолго замолчал, уйдя глубоко в себя и целиком отдавшись машине и дороге. Игорь Сергеевич еще сильнее откинулся на сиденье, закрыл глаза и замер в каменной неподвижности: то ли задремал, то ли просто устал и намеренно отключился от долгой беседы. Километровые столбы мелькали за окнами. Сосновые леса перемежались иногда заброшенными полями да кое-какими деревушками. Редкие автомобили еще попадались навстречу, но вскоре дорога и вовсе опустела. Павлик посмотрел на часы и аккуратно прибавил газу.

Оставшиеся пару часов до Сокола пролетели в полной тишине. Игорь Сергеевич крепко заснул. На губах его застыла маской страдальческая гримаса, как будто и во сне его преследовали идеи неугомонного Павлика. Павлик же несколько раз ловил себя на том, что впадает в подобие транса. Убаюкивали тишина в салоне и серая асфальтовая змея, разворачивающаяся перед летящим джипом. Когда их гипнотическое воздействие особенно затягивало, он устраивал короткие перекуры, старясь не потревожить тем не менее неподвижного попутчика, и ему это удавалось. Проснулся Игорь Сергеевич за несколько километров до финиша, когда водитель уже так откровенно зевал и клевал носом, что почти решился разбудить его для короткого привала на свежем воздухе. Подав долгожданные признаки жизни, пассажир с наслаждением потянулся, сменил положение сиденья на вертикальное и с интересом принялся крутить головой в попытках оценить обстановку.

– Как вы, Павел? Далеко нам еще?

– Пару километров буквально…

Между тем на лице Игоря Сергеевича не наблюдалось ни следа сна. Он был свеж, полон сил. Павлик же с удивлением почувствовал прилив бодрости, словно бы спал он, а не хозяин внедорожника.

– Нам в центр нужно. Там возле станции кафе есть, мы с Василием в нем договорились встретиться. Мы с вами тютелька в тютельку, кстати сказать… Если не приехал еще Вася, то с минуты на минуту появится. А дальше как действовать будем?

– Дальше? – Игорь Сергеевич еще раз потянулся, разгоняя туманности в голове, и бросил взгляд на запястье, на свой роскошный хронометр. – Дальше Иваныча наберем, Павел. Переночуем у него на базе, выспимся, а там уже с утра займемся делами нашими насущными. Вначале коня вашего вызволим, а потом, – беззаботная улыбка исчезла с лица типичного московского аллигатора, и он, зябко поведя плечами, еле заметно подмигнул Павлику, – вам и карты в руки, молодой человек, как говорится. Вначале – конь ваш, а потом – ваше выступление, – он слегка поморщился, как от зубной боли, но решительно тряхнул головой. – И будем надеяться, что все у нас с вами получится.

– Все получится, Игорь Сергеевич, не переживайте. Я уж не знаю, какие там у вас вопросы к мирозданию, но в том, что вы ответы получите, ни капли сомнений у меня нет.

Водитель ободряюще подмигнул своему пассажиру и сбросил скорость перед постом ДПС на въезде в город. Мордато-заспанный сотрудник проводил черный внедорожник равнодушным взглядом, а большой и облупленный плакат сообщил тем временем его пассажирам, что город Сокол, де, всегда рад видеть своих гостей. Еще через минуту по обеим сторонам дороги потянулись однотипные деревянные дома и замелькали кое-где прохожие.

С первого взгляда Сокол напоминал обычную деревню, застрявшую в туманном безвременье. «То ли конец восьмидесятых, то ли начало девяностых», – подумал про себя Павлик и притормозил, чтобы сориентироваться, куда ехать дальше. Возле застывшей машины моментально нарисовался мрачного вида черный козел и с подозрением стал разглядывать детище немецкого автопрома. Несколько раз яростно тряхнув бородой, он изверг из себя протяжный горловой звук и снова уставился на путешественников. Похоже, ни сам вездеход, ни два его пассажира не внушали обитателю славного города никакого доверия, что он и пытался выразить с максимальной полнотой в доступной ему форме.

– Что встали, Павел?

– Да хрен его знает, Игорь Сергеевич, куда тут ехать. Можно по главной, конечно, авось, на станцию выведет. А вы не в курсе, где эта станция-то тут? Я здесь вообще не ориентируюсь. Меня же товарищ в прошлый раз направлял, да и город мы проскочили. Вроде как прямо ехали, но станции я по дороге не видел.

– А вы «языка» возьмите, молодой человек. Вон абориген прямо по курсу, – Игорь Сергеевич кивнул в сторону возникшего неподалеку от автомобиля силуэта. Силуэт на поверку оказался мужчиной неопределенного возраста, который с веселым недоумением разглядывал внедорожник и его пассажиров. Козел еще раз подал голос и трусцой переместился к потенциальному языку, пристроившись возле его бедра, словно надрессированная собака. Оба продолжали таращиться на чужаков, при этом в глазах козла продолжала сверкать благородная ярость, а на лице неопределенного мужика ширилась добродушная улыбка. Вместе пара производила впечатление ожившего древнего символа, олицетворявшего единство и борьбу противоположностей, разве что единства в паре ощущалось больше, чем борьбы, но это могло быть временным явлением, как подумалось Павлику. И он оказался прав: рука аборигена скользнула в шерсть козла, и ярость в глазах животного моментально потухла. Козел еще теснее прижался к мужику и начал тереться об него, будто довольный кот. Зрелище вышло настолько комичным, что путешественники не выдержали и расхохотались.

– Матерь божья, до чего колоритная парочка!

С этими словами Игорь Сергеевич приспустил стекло, впустив в салон струю разнонаправленных ароматов. Пахло из Сокола всем. Настолько всем, что в первый момент сложно было даже сказать, чем конкретно, однако доминировал запах навоза – он с уверенностью забивал все остальные составляющие воздушного потока, отчего Павлик невольно поморщился.

– Любезный, не подскажете, где тут у вас вокзал железнодорожный?

Хозяин джипа приветливо кивнул аборигену, в ответ на что мужчина деревянно качнулся в сторону путешественников, и сразу стало ясно, что он мертвецки пьян. Не упасть ему помогла рука, железной хваткой стиснувшая шерсть застывшего рядом с ним козла, отчего тот снова издал горловой звук, а в глазах у него опять зажглись нехорошие огоньки. Впрочем, они быстро пригасли, и верный козел снова приник к бедру неустойчивого гражданина, тряся бородой и откровенным образом выпрашивая ласку. Судя по всему, животине не хватало любви, а аборигену – устойчивости. Он снова качнулся, козел тут же подал голос, после чего мужик попытался было сделать шаг в сторону вездехода, и этим волевым порывом нарушил критическое равновесие, бывшее еще секунду назад, но мгновенно прекратившее свое существование. Гражданин резко взмахнул рукой и опрокинулся бы навзничь, но от неминуемого падения его спас верный козел, в густой шерсти которого вторая рука аборигена застряла самым банальным образом. С глухим стуком бухой соколик брякнулся на четвереньки. Гортанный рев козла, очевидно, в этот раз содержал категорический протест против такого бесцеремонного обращения, поскольку он тут же резким скачком переместился на метр от источника непредсказуемых выходок. У общей картины живописности тоже резко прибавилось. Козел рыл землю копытом и тряс бородой, наклонив вперед башку с внушительного размера рогами, а потенциальный «язык» застыл на четвереньках и мотал головой, руку, из которой непостижимым образом исчезли опора и поддержка, он продолжал держать на весу. Он словно пытался нащупать в пространстве новую точку опоры, но не находил ее, и испытывал по этому поводу явный душевный дискомфорт. Впрочем, воли к победе в аборигене имелось в избытке, что и подтвердилось миг спустя. Потеряв надежду найти вожделенную точку опоры в воздухе, он опустил руку на землю, чем сразу напомнил Павлику бегуна перед стартом. Ноги у мужика тем временем уже двинулись вперед, а передняя часть тела все еще оставалась неподвижной, отчего обтянутый выцветшими штанами неопределенного покроя зад начал задираться над головой. Казалось, еще миг – и мужик переломится пополам, но тот совершил неприметное с виду, но невероятно эффективное и вместе с тем открыто противоречащее всем законам физики усилие и внезапно распрямился. Руки его при этом раскинулись в стороны так, будто он сейчас стиснет «Гелендваген» вместе с пассажирами в крепких объятиях. Возможно, даже приветственных, поди тут угадай. На лице аборигена снова заиграла широкая улыбка. Козел моментально переместился к нему и как ни в чем не бывало уткнулся ему в ногу массивной головой, снова откровенно напрашиваясь на продолжение банкета.

– От этого «языка» толку маловато будет, – Павлик скептически покрутил головой и вопросительно посмотрел на своего попутчика. – Может, по главной рванем? Всяко к центру ближе будет, а там уже вменяемого кого найдем, а?

– А этот вам чем не угодил? – Игорь Сергеевич с явным удовольствием разглядывал колоритную парочку, а развернувшись, подмигнул Павлику. – Шилова на них нет…

– А это кто еще такой?

– Художник, Павел. Художник такой известный. Портретист. Вот его бы сейчас сюда, для вечности друзей этих запечатлеть.

Сладкая парочка тем временем медленно двинулась к обход внедорожника, направляясь в сторону пассажирской двери. Мужик переставлял ноги неуверенно, словно заново овладевал древним и необходимым во всех смыслах этого слова искусством ходьбы после недавней акробатики, и каждый последующий шаг давался ему заметно легче, чем предыдущий. Козел послушно трусил рядом, и миг спустя оба застыли около машины. Лицо аборигена оказалось в шаговой доступности от открытого Игорем Сергеевичем окна, чем он не преминул воспользоваться. Навалившись всем телом на дверь, он начал просовывать голову внутрь салона. Густая смесь спирта и перегара, источавшаяся из его недр, таким образом в миг победила запах навоза, доминировавший в городской среде. Отчетливо пахнуло и козлом – животное стояло рядом, тесно прижавшись к ноге аборигена и почти упираясь массивными рогами в сверкающий бок «гелика».

– Как на станцию проехать, подскажите? Железнодорожный вокзал нам нужен, – Игорь Сергеевич отпрянул назад в попытке избежать столкновения с проникшей в салон головой «языка». – Там у вас еще кафе какое-то должно быть…

– Угу. Поехали, – голова исчезла из окна, а миг спустя, не успели путешественники даже опомниться, задняя дверца «Гелендвагена» распахнулась, и абориген начал проникновение в салон. Процесс занял у него всего несколько мгновений, в ходе которых с ним произошла чудесная и почти невероятная трансформация. Былой угловатости и деревянности и след простыл, в движениях засквозила неожиданная в его случае кошачья легкость.

– Куда?! – Павлик отчаянно рванулся со своего сиденья, чтобы помешать вторжению, но абориген уже привыкал к хорошему на заднем сиденье, лучезарно улыбался, а воздушное пространство обогатилось насыщенным ароматом его амбре. Игорь Сергеевич успел неуловимым движением выдернуть из-под опускавшегося на заднее сиденье тела свой рюкзачок, других опасностей он не видел, и поэтому беспечно давился хохотом, пока успокаивающе придерживал рукой разъяренного спутника.

– Вперед! – бессвязность аборигена тоже удивительным образом бесследно испарилась. Он коротко взмахнул рукой, подавая команду к началу движения, и попытался закрыть дверь. Это повлекло неожиданные последствия: голову козла, который не оставлял надежд на порцию ласки и дружеского участия, защемило дверцей, потому что он пытался просунуть ее вслед за мужиком. Козел заорал. Причем изданный им трубный звук более всего напоминал именно крик, и сложно было с точностью определить, чего в этом крике было больше. Может быть, козел протестовал против небрежного обращения со своей головой, пострадавшей от столкновения с дверцей вездехода, а может быть, он просто хотел сообщить миру что-то еще. Возможно, его возмутило вероломное предательство со стороны того, чьи руки всего несколько секунд дарили ему негу и ласку, а может, он просто жаловался на несправедливость и переменчивость козлиной судьбы. Быть могло абсолютно все что угодно, но что бы там ни было, голова многострадального животного исчезла из дверного проема, чем весьма быстро и ловко воспользовался абориген – дверца захлопнулась с глухим стуком.

– Вперед! А потом направо свернуть нужно…

Мужик снова взмахнул рукой, а Павлик, уже открывший было рот для резкой отповеди незваному попутчику, наткнулся на взгляд типичного московского аллигатора, полный сияющего восторга, и в отчаянии всплеснул руками:

– Да это же…

Договорить Игорь Сергеевич ему не дал: он тихонько похлопал по руке своего негостеприимного водителя, не переставая широко улыбаться, и Павлику стало ясно, что его напарник получает от сложившейся ситуации невероятное удовольствие. Глаза у того сверкали, и похоже было, что он с трудом удерживается от того, чтобы не расхохотаться.

– Вперед, молодой человек! Не тратьте зря драгоценного времени! Наш Вергилий, как я понимаю, приведет нас к искомой цели самым коротким и прямым путем.

Вергилий громко икнул, наполнив замкнутое пространство свежей порцией непередаваемого аромата, и снова махнул рукой по направлению движения «Гелендвагена». Павлик открыл было рот, но, видимо, приняв фатальный характер происходящего, счел за благоразумие подчиниться судьбе, поэтому включил скорость и плавно нажал на газ. Джип двинулся вперед, оставив позади запах навоза и яростное, но любвеобильное животное. Спустя некоторое время улица стала шире, а дома – выше. Избы сменили двухэтажные деревянные бараки неопределенного возраста, кое-где замелькали и каменные строения. Вокруг становилось все больше не только людей и машин, но и животных: повсеместно попадались задумчивые коровы, лениво бредущие в известном только им самим направлении, стайки гусей и кур бродили где им вздумается, зато козы паслись весьма организованно.

Вергилий окончательно пришел в себя и уже развлекал путешественников разговорами. Его суждения царапались категоричностью, а информация о жизни города и его обитателях характер имела обрывочный и противоречивый. Самого Вергилия звали на самом деле Григорием. Родился он в маленькой деревне под Ярославлем, а в славный город Сокол попал после армии. Вначале, как поведал с затаенной грустью новый самовозникший знакомый, все было ничего, потом однако стало ощутимо хуже, а дальше процесс и вовсе принял однонаправленный и необратимый характер и только для того, чтобы в конце концов трансформироваться в полный и безоговорочный пиздец. В произошедших с ним напастях Григорий винил многих, если не сказать всех, но наибольшее количество претензий в силу абсолютно непонятных для слушателей причин у него накопилось к Владимиру Вольфовичу Жириновскому. Чем лидер ЛДПР не угодил страдальцу, тот так и не сообщил, а ограничился голой констатацией факта и крайне экспрессивной характеристикой в адрес одиозного политического деятеля. Григорий вообще выражался просто, без прикрас и лаконично, а слово «пидор» в его лексиконе встречалось настолько часто, что через некоторое время Павлик уже явственно ощущал физический дискомфорт в области ушей. Дорога до станции заняла пятнадцать минут, но Вергилию хватило, чтобы наградить краткой, емкой и агрессивной характеристикой многих обитателей славного города-героя, перечислив наиболее выдающиеся заслуги упомянутых персонажей. В какой-то момент Павлику стало сильно интересно, а есть в городе обычные и нормальные люди, но после очередного пассажа местного правдоруба решил судьбу понапрасну лишний раз не искушать. Наконец внедорожник выкатился на небольшую площадь, и рука Вергилия взметнулась в направлении двухэтажного здания рядом с входом в здание вокзала:

– Оно.

«ГеоЦент» – гласила вывеска, а здание кафе внешним видом являло разительный контраст с прочими строениями, что сгрудились на небольшом пятачке привокзальной площади. Оно выглядело весьма нарядно, по крайней мере со стороны, чего нельзя было сказать о соседних постройках, включая и облупленный вокзал.

– Пятнадцать?! – тело Григория искательно подалось вперед, а рука, еще миг назад указывающая на кафе, молниеносно сменила положение в пространстве и застыла просительной лодочкой между сидениями. – Или двадцать! – голос его окреп, и из него исчезли вопросительные интонации.

– Чего – двадцать?! – Павлик возмущенно развернулся к «языку» Григорию, но его порыв снова в зародыше купировал Игорь Сергеевич, со счастливой улыбкой придержав своего спутника за плечо.

– Любезный, а что это у вас ставки так невысоки? На двадцать рублей и купить-то, поди, ничего нельзя. Может, больше нужно?

– Нужно! – в голосе Вергилия отчетливо послышалась звериная ярость воина, осознавшего приближение неминуемой победы. – Сорок!

– Однако, – типичный московский аллигатор с улыбкой покачал головой и полез во внутренний карман за бумажником. Он извлек на свет тысячную купюру, при виде которой Григорий снова громко с оттягом икнул и, резко выдохнув, подался вперед. Взгляд его при виде такого неземного богатства полыхнул конкретно нехорошим огнем, отчего у Павлика в памяти моментально всплыл образ того яростного и любвеобильного животного с ушибленной головой, что осталось брошенным на въезде в город. И в тот же миг рука Григория резко отдернулась от протянутой купюры.

– Мне? – ярость победителя уступила место неуверенности, да и на лице Вергилия проступило выражение плохо скрываемого сомнения. – За что?

– Да ни за что, – улыбнулся Игорь Сергеевич и легким движением засунул купюру в нагрудный карман неопределенного цвета и покроя рубахи их нетрезвого проводника. – Хорошего дня вам, Григорий! Удачно провести его… И благодарим, что дорогу показали…

Абориген Вергилий застыл в напряженном раздумье, но, быстро осознав бесперспективность сего занятия, прервал его еще одним сложноидентифицируемым звуком, одновременно резко распахнув заднюю дверцу, и с невесть откуда взявшейся грацией дикого кота выскользнул вон. Оказавшись снаружи, он отскочил от «Гелендвагена» на метр, молитвенно сложил руки и бухнулся на колени, подняв вокруг себя небольшое пыльное облачко. Несколько раз, не вполне, разумеется, изящно тряхнув головой в сторону своего благодетеля, это чудо приникло нечесаными лохмами к земле, а потом с умопомрачающим проворством вскочило и рвануло прочь от застывшего перед кафе автомобиля. Игорь Сергеевич расхохотался, и даже Павлик, не выдержав, хмыкнул:

– Балуете, Игорь Сергеевич. Напрасно…

– А вы сами подумайте, молодой человек, много ли у него радостей в жизни? Городок-то, гляньте, какой запущенный, – хозяин жизни с помрачневшим лицом кивнул в сторону площади. – Мы ведь тоже всегда с ходу город проскакивали, сразу – к Иванычу на базу. Да и проезжали его почти всегда вечером, в темноте. Признаться, сколько лет езжу сюда, а города как такового вообще ни разу толком и не видел. Не сказать, что у Иваныча база – дворец, но…

Он махнул рукой и снова расстроенно оглядел облупившиеся палатки, вокруг которых сновало несколько персонажей крайне запущенного вида. Ассортимент ларьков угадывался безошибочно. Полки украшали пестрые пачки сигарет и однотипные бутылки, покосившаяся палатка с надписью «Хлеб» выглядела на фоне собратьев изгоем. Живописная компания, состоявшая из лиц неопределенного пола и еще более туманного возраста, расположилась на деревянных ящиках возле одного из ларьков и оттуда хмуро взирала на внедорожник, не отрываясь, впрочем, от распития сомнительного вида жидкости из трехлитровой банки, водруженной посередине импровизированного стола. Жидкость могла быть чем угодно, но Павлик решил, что, скорее всего, именно так должна выглядеть пресловутая ослиная моча, про которую он много раз слышал, но никогда еще воочию не видал. Внимание его привлекла фигура, появившаяся на выходе из здания вокзала, и он радостно всплеснул руками:

– А вот и Василий! Собственной персоной, как говорят в народе…

Игорь Сергеевич проследил за его взглядом и увидел приближавшегося к автомобилю человека среднего роста, в походной одежде и с объемным баулом в руках.

Определить на глаз возраст нового участника экспедиции было сложно. С равной долей вероятности ему можно было дать и двадцать пять и пятьдесят лет. Василий был худ, но в его худобе напрочь отсутствовала какая бы то ни было изможденность. Скорее, это была поджарость на редкость слаженного и самодостаточного организма, и Игорю Сергеевичу тут же пришло на ум сравнение с небольшим, но невероятно гибким и опасным зверьком. Самым примечательным в облике Павликова приятеля было лицо. Невероятно древнее, оно казалось словно высеченным из камня и сразу приковывало к себе внимание. Причина, вероятно, крылась в глазах Василия: в них светилась то ли сдерживаемая до поры до времени ярость хищной птицы, то ли запредельная трансцендетная мудрость представителя малочисленного, но богоизбранного народа, внезапно осознавшего, что сорокалетние мытарства в поисках земли обетованной есть просто грандиозная афера, затеянная духовным вожаком ради туманных и малопонятных простому иудею целей. Волосы Василия уже украшала обильная седина, усиливая исходившее от его облика общее ощущение древности, хотя, как прикинул Игорь Сергеевич, реальный его возраст был в районе тридцати пяти – сорока лет. Как бы там ни было обладатель ничем не примечательной, но тем не менее выдающейся внешности через миг застыл возле пассажирской дверцы «Гелендвагена», в упор уставившись немигающим взглядом на хозяина внедорожника. Игорь Сергеевич с Павликом синхронно выбрались из машины, и рука Василия тут же протянулась навстречу незнакомцу, миновав ровно половину положенного по этикету расстояния. Она не напрашивалась на рукопожатие, а, скорее, приглашала к нему, и Игорь Сергеевич с улыбкой принял предложенную игру.

– Вишну, – голову Василий, оказывается, наклонял вбок абсолютно по-птичьи, а один глаз при знакомстве еще и закрыл наполовину, поэтому сходство с неизвестным пернатым настолько поразило своей очевидностью типичного московского аллигатора, что он даже тряхнул головой, будто отгоняя наваждение.

– Вишну? – Игорь Сергеевич в изумлении пожал протянутую руку и развернулся за разъяснениями к приближающемуся Павлику. – Извините, в каком смысле – Вишну?

– Да бросьте, Игорь Сергеевич, – Павлик пренебрежительно отмахнулся, словно заранее призывая не относиться к выходкам этого человека с излишней серьезностью. – Дуркует он. Сейчас – Вишну, минут через пять Кришной станет. Потом Говиндой еще назовется, если в чердаке что-то сложится или давление, например, атмосферное скаканет. А ты подвязывай нормальных людей в блуд вводить, – последняя фраза, сказанная несколько раздраженным тоном, относилась к застывшему в птичьей позе Василию. – Вася, это Игорь Сергеевич, товарищ мой, о котором я столько рассказывал. А внимания на него, один пес, дозированно обращайте. – продолжил он наставлять Игоря Сергеевича. – Этот крендель вас с ума в пять минут свести может, если на выходки эти его вестись будете.

Тот с улыбкой кивнул, коротко представился и глянул в сторону кафе с загадочной надписью «ГеоЦент».

– По коням, молодые люди? Или в кафе желаете заглянуть, червячка заморить с дороги?

– А я, как все! Как все, как все, – скороговорка Василия явным образом продолжала начатый при знакомстве балаган, и Павлик снова недовольно скривил губы.

– Уймись уже, друг сердечный. Нет, Игорь Сергеевич, как по мне, так давайте уже когти рвать до базы вашей. От этого «ГеоЦента», мне кажется, держаться подальше значительно разумнее. Оно снаружи-то нарядно, может быть, выглядит, а вот, что там внутри, вопрос темный. Еще древние греки говорили, если помните: что снаружи, то и внутри. А снаружи тут, – Павлик кивнул в сторону компании на ящиках, продолжавшей распитие подозрительного вида жидкости, – вполне определенная субстанция. Думаю, что и внутри такое же точно. А если нет, так подтянутся, демоны, за ними не заржавеет. И Григорий этот, не ровен час, с вашей тысячей нарисуется. За ним – менты-пидоры, про которых он давеча вещал, а там и все остальные слетятся. Я против приключений ничего не имею, в принципе, но тут мне сразу тарантиновское «От заката до рассвета» почему-то на ум приходит. Там же тоже с демонами в забегаловке какой-то вроде бы бились. Оно нам нужно сейчас разве?

– Наговариваете опять, молодой человек. Вполне приличное с виду заведение. Я бы сказал, на редкость приличное для такого города.

– Вот это-то и подозрительно. Если хотите мое мнение на это счет знать, замануха это какая-то. Везде – шалман сплошной, а тут – прям домик лубочный с картинки. Точно вам говорю: замануха. Заведение то, тарантиновское, тоже, поди, вначале вполне себе приличным и безобидным выставлялось. Иначе какой бы дурень туда сунулся, позвольте узнать? Я как-то мельком тот отрывок видел, где самое рубилово с демонами шло. В кино оно все интересно, конечно, нервы себе малеха пощекотать, а вот в реале в таком действе участие принять врагу лютому не пожелаю. А кино, оно же – слепок жизни попросту. Вот так и сейчас может оказаться. Зайдем червячка заморить, а потом в сводках криминальных хроник города Сокол пропишемся, и хорошо еще, если не в качестве трофеев патологоанатома местного. Нам что, трэша в жизни не хватает?

– Тогда – по коням, – согласился Игорь Сергеевич и кивнул новому попутчику в сторону задней дверцы. – Вы, Василий, не против, если я в штурманском кресле останусь, а вам мы задний командирский диван выделим?

Василий молча склонился перед ним в почтительном полупоклоне, молитвенно сложив руки и усиленно тряся головой. Не будучи в силах определить, что именно стремится выразить такими странными и экспрессивными телодвижениями новый знакомый, Игорь Сергеевич только крякнул, удивленно посмотрев на Павлика. Тот страдальчески закатил к небу глаза и взмахнул рукой, напоминая, что относиться к продолжению спектакля надобно по-прежнему снисходительно, после чего сам легонько подтолкнул Василия в сторону задней двери.

– Баул к багажнику тащи, Вишну хренов. А то сейчас оставим тебя с этими, на ящиках. Глаза им будешь открывать на природу сущего до нашего возвращения, если они тебе чего-нибудь раньше такого не откроют, что закрывать устанешь. Так что ноги в руки!

Василий подхватил баул и частыми шажками засеменил в сторону багажника. Спустя мгновение после того, как его баул определили на место, три дверцы внедорожника синхронно захлопнулись, и машина покатилась к выезду с вокзальной площади.

Часть 4
Митота

Было очень тихо и спокойно. А еще было то самое время суток, однозначную неопределенность которого так поэтично сумела передать невероятно древняя сущность, принявшая на время то ли облик молодого американского антрополога, то ли старого, как сама Вселенная, индейца племени яки. Трещина между мирами. Вначале ее совсем не было, но потом она возникла в один миг и только лишь затем, чтобы с каждым последующим мгновением становиться все более и более осязаемой, и в то же самое время – все более и более неуловимой. Для тех, кто никогда не входил в эту трещину, осознанным волевым порывом открывая перед собой неисчислимые мириады Вселенных, и в силу этого оказался сейчас просто не в состоянии понять, о чем идет речь, достаточно будет сказать, что на землю опускались сумерки. Опускались они и на большую лесную поляну, посередине которой горел костер. Ровные языки пламени тянулись к небу, словно символизируя вечную связь горнего и дольнего, вокруг костра неподвижно застыли три человеческие фигуры. Землю устилала густая шелковистая трава, в отблесках огня виднелись стволы могучих сосен, окружавших поляну с трех сторон частоколом диковинного гигантского забора. C четвертой ее стороны открывался проход на огромных размеров поле, истинный масштаб которого уже плохо угадывался, будто оно в самом физическом смысле исчезало в той самой пресловутой трещине, так однозначно и бескомпромиссно разделившей мир уходящего дня и мир наступающей ночи.

Каждому из сидящих у костра было о чем подумать. Впрочем, это привычное состояние всех людей без исключения, какие бы иллюзии на этот счет иногда не питали сами люди, а точнее, отдельные представители рода двуногих прямоходящих млекопитающих.

Павлик круг за кругом переживал радость долгожданной свободы своего железного коня от цепких лап вологодского болота, удивляясь тому, насколько легко и беспроблемно все прошло. Накануне он ни в какую не мог заснуть, хотя длинная дорога порядком его утомила, а организованная к их приезду баня окончательно лишила сил. Ему казалось, что он провалится в небытие, как только коснется головой подушки, но в итоге проворочался на ней еще несколько часов. Демоны сомнений терзали разум юного джедая: то ему мерещился раскуроченный и разграбленный внедорожник, то и вовсе казалось, что никакого «Гелендвагена» в болоте они не найдут. Проваливаясь в темную яму беспамятства, он снова и снова цеплялся остатками угасающего сознания за очередной воображаемый кошмар, но сон все-таки сморил его.

Проснулся он поздно, около одиннадцати утра. Игорь Сергеевич обнаружился во дворе в компании Иваныча за колкой и укладкой дров. Застывший в дверях Павлик с восхищением смотрел на двух мужчин, которые, словно соревнуясь, набрали приличный темп и, равномерно ухая, «на раз» разваливали приличного размера чурбаки. Увидев Павлика, кольщики отложили топоры и принялись подтрунивать над ним. Егерь при этом частенько упоминал какой-то свинячий полдень, а хозяин жизни вторил ему, сетуя на нежелание молодежи принимать участие в созидательном труде на благо Родины, Отечества и всего прогрессивного человечества в целом. Оттянувшись на первом, они общими усилиями разбудили и второго, а когда Василий получил свою порцию добродушных подначек, вся честная компания села завтракать.

После чая егерь учинил Павлику короткий допрос с пристрастием: он разложил перед ним карту и пытался поконкретнее выяснить место пленения его автомобиля. Тот мялся и путался в показаниях, но с помощью Иваныча все-таки сумел определить приблизительные координаты искомого места силы. Выслушав сбивчивый рассказ про обстоятельства, сопутствующие утрате джипа, егерь деловито покряхтел, сделал пару звонков и отдал команду на сборы. К месту спасательной операции группа выдвинулась на двух машинах: на подготовленном «Лэнд-Крузере» Иваныча, в котором с ним вместе разместился и Василий, и в «Гелендвагене», где привычно соседствовали Павлик и сам хозяин внедорожника.

Дорога заняла около пары часов, а вот сам процесс, мастерски организованный деловитым егерем, – не больше часа. Парочка наемных тракторов из близлежащих деревень в прямом смысле слова за несколько минут извлекла многострадальный «Гелендваген» из топкого плена, а его транспортировка до ближайшей деревни к поджидавшему уже эвакуатору заняла еще от силы минут сорок. Немногословный Иваныч коротко переговорил с типичным московским аллигатором, забрал у его юного спутника ключи от автомобиля и отбыл вместе с эвакуатором. Лишних вопросов егерь не задавал. Если его и интересовало, ради каких таких загадочных целей его гости остаются на ночь в этакой глухомани, он никак не показал своего любопытства.

Подходящее для церемонии место Павлик нашел быстро, и еще пару часов они потратили на заготовку дров и обустройство бивака для ночевки. Павлик и Василий наотрез отказались от помощи хозяина жизни, отправив его бродить по окрестностям. Вернулся Игорь Сергеевич, когда его молодые спутники уже начали даже понемногу переживать за пропавшего члена экспедиции. Типичный московский аллигатор пребывал в состоянии глубокой задумчивости. Впрочем, Павлик уже который раз отмечал, что с приближением вечера тот все мрачнел и мрачнел. Он был молчалив, а на вопрос Павлика о прогулке лишь вскользь обмолвился об огромном количестве звериных троп и многочисленных следах лесных обитателей. Сделав несколько кругов вокруг разложенного посередине поляны костра, Игорь Сергеевич взял свой рюкзачок и начал утепляться, чтобы быть окончательно и полностью готовым к предстоящей ночи.

Василий, который весь день вел себя на редкость прилично и обходился без привычного балагана, уже раскладывал на земле какие-то там ящички и шкатулочки, которые он сосредоточенно извлекал из своего объемного баула. В конце концов его сооружение стало походить на небольшой импровизированный алтарь, а главным его украшением стал извлеченный все из того же баула бубен.

Павлик сидел молча, погруженный внутрь себя и в свои мысли, и остальные последовали его примеру. Некоторое время они просто смотрели на огонь, иногда пестовали его пламя, подкидывая дрова. Тишина кругом стояла неимоверная для городского жителя, и только редкие крики ночных птиц иногда нарушали безмолвие темного леса. Вдруг где-то далеко раздался трубный звук непонятного происхождения.

– Лось, – Игорь Сергеевич удивленно посмотрел в сторону загадочного звука и подбросил сучок в костер. – Рановато, однако…

– Самое время, – голос Василия был похож на карканье старого и сварливого ворона, а сам приятель Павлика не отрываясь, словно завороженный, продолжал смотреть в пламя костра. В огне тем временем что-то громко стрельнуло, полетели кучи искр, а одно из поленьев даже выскочило из аккуратного шалашика горящих дров, словно его отбросила чья-то меткая и коварная рука.

– Почему – самое время? Рано еще для лося, это я вам как охотник со стажем говорю, – Игорь Сергеевич аккуратно вернул выброшенное полено обратно в костер и повернулся туда, откуда донесся непонятный звук.

– Для лося рано, а для него – в самый раз.

– Для кого – для него?

– Для союзника, ясен перец, – Василий задрал лицо к далекому небу, а потом опять абсолютно по-птичьи свесил голову набок, закрыв при этом один глаз, и Игорь Сергеевич снова дернулся на своем креслице, отгоняя наваждение.

– Для какого союзника? Чей союзник-то это?

– Да чей хотите. Если вам нужен, берите себе на здоровье. Мне, к примеру, он сейчас без надобности, так что, если желание есть, – милости просим…

Голова Василия переместилась на другое плечо, и словно по команде погас и его второй глаз, еще миг назад горевший ярким угольком в отблеске костра. И если еще миг назад облик нового знакомого просто немного удивлял своей необычностью, то теперь типичный московский аллигатор и вовсе чувствовал себя не в своей тарелке. Возможно, именно из-за этого его накрыл приступ раздражения, отчего тело тоже неожиданно резко подалось вперед, и он чуть не потерял равновесия.

– Да что, в простоте, что ли, сказать сложно?! Какой там еще союзник? Лось он и есть лось! Ранний только, что странно…

– Кому и лось союзник, – Василий протянул руку к импровизированному алтарю за бубном и принялся тихонько постукивать по нему кончиками пальцев. Игорь Сергеевич раздраженно махнул на него рукой и с кривоватой улыбкой повернулся к Павлику, сосредоточенно созерцавшему огонь.

– Ну что, молодой человек, может, и начинать пора?

– Пора, – тот с тяжким вздохом потянулся к одной из коробочек на алтаре и с полной самоотдачей погрузился в созерцание ее содержимого, что-то бормоча себе под нос, иногда он испытующе поглядывал на притихшего Игоря Сергеевича, а потом жестом пригласил его к себе, продолжая шевелить губами. – Это вам, – на ладонь типичного московского аллигатора перекочевала небольшая горстка странного нечто, похожего на серые скрюченные корешки.

– А это что?

– Это они, Игорь Сергеевич. Те самые волшебные грибы. Именно они самые это и есть.

– И что мне теперь?

– Жрать! – карканье третьего участника экспедиции прозвучало так неожиданно, что Игорь Сергеевич, чертыхнувшись, дернулся, отчего часть волшебного нечто рассыпалась по траве вокруг.

– Осел! Ты какого лешего в процесс встреваешь?! – похоже, разгневался Павлик искренне: даже угрожающе дернулся в сторону приятеля якобы с намерением осуществить рукотворное возмездие за его бесцеремонное поведение. Василий с глухим уханьем опрокинулся на спину вместе со стулом, но уже буквально миг спустя снова принял вертикальное положение и начал вытанцовывать возле костра странные па, отбивая себе бубном не менее загадочный ритм.

– Только без рук, товарищи, только без рук! И без ног! – невероятно визгливым голосом пропел он, а еще через мгновение как ни в чем не бывало запрыгнул на стул, скрючился на нем в позе эмбриона, что-то тихо напевая, и стал монотонно раскачиваться, как китайский болванчик, периодически наклоняясь к костру под весьма экстремальным углом.

– А он – не того?.. – Игорь Сергеевич с опасением посмотрел на Павлика, намекая на возможность непреднамеренного огненного погребения его приятеля.

– Этот? Ни в жисть, – небрежно отмахнулся молодой человек, словно судьба товарища интересовала его в последнюю очередь, и снова принялся рыться в пресловутой коробочке, иногда с сомнением поглядывая на Игоря Сергеевича. Тот напряженно застыл, наблюдая за действиями своего младшего товарища и периодически с опаской поглядывая в сторону его приятеля, погрузившегося в непонятный транс. Впрочем, Василий вел себя достаточно спокойно: с монотонностью метронома он раскачивался над костром, словно совершая невероятно трудную, но крайне необходимую молитву.

Окончательно стемнело. Стихли все звуки ночного леса, не трещали даже сучья в костре, как будто бы тот горел особенным, волшебным образом.

– Держите, – Павлик широким жестом добавил корешков в ладонь типичного московского аллигатора, и тот вздрогнул:

– И что теперь?

– Глотать! – приятель Павлика, еще миг назад казавшийся безжизненным механическим болванчиком, внезапно распрямился в кресле, и глазах его при этом полыхнуло неземное пламя. Это было похоже на вспышку яркой сверхновой, впрочем, секунду спустя он снова вернулся в позу эмбриона и впал в милый его сердцу сомнамбулический ступор, намертво отгородившись от окружающего мира. На этот раз Игорь Сергеевич среагировал лучше: протянутые Павликом корешки плотно сжал в кулаке, а в сторону безжизненной фигуры беспокойного участника митоты лишь кивнул с испугом, вполне, впрочем, оправданным:

– А что это с ним такое, Павел?

– В роль входит. У него теория такая: я, говорит, безо всяких снадобий в царствие вечного праздника войду, нужно только однозначность мира поколебать да точку сборки сместить посильнее. И логика, если честно, в его действиях пока налицо: как еще сильнее точку сборки себе сместить можно, чем на олигарха натурального в ночном лесу наорать? Вот он и смещает. Но вам, Игорь Сергеевич, если вас экспириенс еще не пугает, действительно, нужно просто съесть это.

– Знаете, Павел, я вам так отвечу: еще не пугает, но уже настораживает. Впрочем, как я понимаю, вариантов у меня немного… Съесть, значит съесть. Вы одно скажите: а инструкции хоть какие-нибудь будут? Ну, что делать, как вести себя…

Договорить Игорь Сергеевич не успел. Василий вновь распрямился в своем креслице, да так резко, что немедля потерял равновесие и опрокинулся, а его пронзительный вопль – «Прелюдии захотел, сукин сын?!» – прозвучал аккурат в коротком, но стремительном полете. Он лежал на земле и таращился яростными угольками глаз в привычные ко всему и от того совершенно равнодушные звезды. Ни сказать, ни сделать он больше ничего тоже не успел, так как вскочивший со стула Павлик тут же подлетел к нему и не очень-то дружески рванул его вверх за шиворот, грубо и насильно заставляя вернуться в горизонтальное положение. Слова его тоже лаской не сочились:

– Слышишь ты, сталкер херов! Я вот тебе сейчас бубен на башку напялю и к тому союзнику отправлю выяснять, твой он, Шива ты недоделанный, или ты – его! А если повезет, он тебя вполне себе доделает! Будешь настоящим Шивой, а не клоуном балаганным!

Василий же среагировал на угрозы достаточно внезапным образом. Он бухнулся на колени, цепкими руками ухватился за стопы типичного хозяина жизни, категорически, надо заметить, ошарашенного таким поворотом событий, и завыл низко и протяжно:

– Пощады, владыка! Пощады жажду!

Впрочем, допроситься вожделенной пощады да и просто дождаться какой-либо реакции Игоря Сергеевича ему не оставил шанса мощный рывок, которым Павлик молниеносно поднял его на ноги. Сразу сунув этому паяцу в руки какой-то сверток и что-то такое пробурчав про «твою порцию», он насильно всучил Василию бубен и дал пинка по зад, задав вектор движения в сторону ночного поля.

– Вернешься – в костре сожгу! – сложно было точно определить долю шутки в его дружеском напутствии, но, похоже, Василия ни действия, ни слова никоим образом не удивили, и он медленно и плавно, словно пританцовывая, растаял в обступавшей поляну темноте. Так, бесшумной походкой, он и удалился, а о его присутствии на поляне еще пару секунд назад свидетельствовал только угасающий крик: «Кришна!» С исчезновением последнего «Кришны» над поляной воцарилась полнейшая тишина.

Игоря Сергеевича случившееся ощутимо выбило из колеи. Он боязливо поглядывал на своего молодого наставника и с еще большей настороженностью – в ту сторону, где исчез третий участник экспедиции.

– Павел, а вы… – договорить типичному московскому хозяину жизни Павлик опять не дал: небрежно отмахнувшись, с кривой улыбочкой он высыпал себе на ладонь ту же самую подозрительную субстанцию.

– Плюньте и разотрите. Вася не такой псих, каким иногда кажется. А дуркует так потому, что это и характера склонность, да и техника еще особая, чтобы точку сборки посильнее раскачать. Ну или, если хотите, из роли привычной социальной выйти. Товарищ Кастанеда эту технику в совершенстве в своих книгах описал, а товарищ Василий теперь вот осваивает. До совершенства ему пока далеко, конечно, но старается человек, сами ж видите. У него сейчас, по-моему, только одна проблема: из привычной роли он уже вышел, а в какую теперь войти, еще не знает. А без роли тут никак, – Павлик легонько вздохнул, а потом со своей очаровательной улыбкой махнул рукой. – Да и хрен с ним, с Вишной этим недоделанным. Нам начинать пора… Вы про инструкции спрашивать начали, так я вам сейчас коротко диспозицию и обрисую. Вася-то, по сути, правильно сказал: есть надо, а потом – все в руках господа нашего Говинды. Вы, наверное, рассказ мой просто вспомнили, про церемонию с доном Крескеньсио, так ведь? Но вы же не рассчитываете, что я вам тут песни петь буду и пляски с перьями устрою, нет? Я могу, конечно, Игорь Сергеевич, но никакого катарсиса, кроме ржача, вы не дождетесь. У дона благородного это же в традиции было, а традиции той – тысячи лет! У них же церемонии такие тысячелетиями проводились, вот свои наработки и образовались некоторые. Только наработки эти не формальные же ни разу. Да там и с песнями не так все просто. Это ж не «Взвейтесь кострами», которые как заучишь один раз, так и голоси без перерыва. Там порядок текстов определенный да направленность строгая, а в остальном – поле для эксперимента, как говорится. В одной местности – одно петь будет, в другой – другое. Для первой группы страждущих – свои слова, для следующей – уже другие. Песня эта – как инструмент. А для чего инструмент, спросите вы? Да для связи с Духом, конечно. И у пера такая же функция абсолютно. А если еще точнее, то тут не о функционале даже речь: помахал, дескать, пером, как антенной, и Папа Дух услышал! Нет, конечно. Перо у индейцев символом служило. Символом того, что помнят они каждую секунду Папу Духа, и связь эту блюдут. Но связь-то от человека идет! У кого есть связь с Духом, у того не только песня с пером сработают, а и сучок обыкновенный. Дон Крескеньсио, кстати, своим пером такое творил!

Павлик возбужденно взмахнул руками, почесал макушку и продолжил:

– Впрочем, пустое это… Для вас, как сказка, прозвучит, все равно не поверите ни в жизнь. А мне вам доказывать что-то смысла вообще никакого нет, сами понимаете. Беда в другом… Многие на те песни и перья уповают, на амулеты и обряды всякие, как на манну небесную! Дескать, оденусь в шкурки, перьями и бусами обвешаюсь и пойду в бубен молотить – Папа Дух стопудово услышит! Услышит, конечно, – разгоряченный молодой человек язвительно усмехнулся и подбросил в костер очередное полено. – Только хрен ли толку, что услышит Дух этого долбоёба? Дух всех слышит, только разговаривает он не с каждым, вот в чем вопрос и проблема. Тут опять принцип аналогии рулит: как вверху, так и внизу, помните? Как человек взрослый на малыша несмышленого внимания особого не обращает, так и Папа Дух – то же самое. Смотрит космический разум на дятла разряженного и вердикт выносит: пока, долбоёб! Заметьте, – Павлик хитро подмигнул собеседнику и даже погрозил пальцем, – вердикт сей не окончательный! Шанс на исправление остается! Как снимет с себя побрякушки да начнет разумный контакт устанавливать, вместо того чтобы энтропию Вселенной беспорядочно нарушать, у товарища связь с Папой Духом потихоньку и без шкур с перьями появится! Тут, как с церковью нашей, – та же песня. Ну какого рожна в храме пол лбом полировать? Это что, богу нужно? Сильно сомневаюсь. Да и пословицу-то ведь русский народ не на пустом месте придумал: «Ближе к церкви – дальше от бога». «Дух», «бог» – слова просто для обозначения пес его знает чего такого, но вездесущего и всемогущего! А вездесущее и всемогущее, оно что, в храме в конкретном заперто? Да нет, конечно! Если нужна связь – а молитва-то для связи и создана – так и молись в поле или в лесу, где к Духу всяко ближе будет, чем в кооперативах этих церковных! Да хоть дома, хоть на остановке! Впрочем, – добавил поникшим голосом Павлик, – это ведь любому разумному существу ясно должно быть. Я говорил вам, что уносит меня часто, вот и подтверждение, – он виновато улыбнулся. – Так что инструкций особых не будет, Игорь Сергеевич. У нас, джедаев, традиция короткая пока, фенечками всякими еще обрасти не успела. Ну в бубен постучать, на варгане для вечности что-то исполнить – это запросто, но путь джедая прост и прям, я уже говорил. Как катана отца Иммануила, если хотите… И его суть проста. Мы же через субстанции к Духу приходим. Вначале, конечно, при помощи костылей этих, а дальше уже костыли отбрасываем и самостоятельно ползти пробуем. Субстанции все, они же – как демо-версия, если вам так понятнее. Ну узрел ты нечто такое, что скрыто от тебя всегда было, а потом-то что? Когда действие субстанции закончится? Опять, извините, как слепой долбоёб. Разве что воспоминания, дай бог, останутся хоть какие: что показали тебе, какие советы дали. А про техническую сторону вопроса я вам уже все объяснил, по-моему. Мозг есть компьютер сложный, как бы это сейчас криво и ни прозвучало. Настройки компьютера этого с самого рождения жесткие. Вот и видим, и воспринимаем мы лишь толику малую из вселенского великолепия. А вы сейчас субстанцией волшебной привычные настройки и измените. Если удачно пройдет все, а я в вас вообще ни капельки не сомневаюсь, – молодой человек еще раз ободряюще подмигнул типичному хозяину жизни, завороженно застывшему в креслице, – то вместо нашей реальности с космическим Интернетом соединитесь. Ну а там уже просто задачу свою в сознании держите по мере возможностей. Я уж не знаю, что вас на такой духовный подвиг сподвигло, – на этих словах щека Игоря Сергеевича заметно дернулась, – но на свой вопрос ответ вы всяко разно получите. Главное: запомнить, что увидите и услышите. А так инструкции эти – малахольному припарка. Ну, с богом?

Павлик без промедлений широким жестом закинул в рот пригоршню корешков и принялся жевать. Секунду спустя его примеру последовал и Игорь Сергеевич, и над поляной на некоторое время нависла ночная тишина.

Тишина не была обычной. Как-то образом мгновенно исчезли и звуки леса, треск сучьев в костре. Ветер тоже стих, но языки пламени вели себя причудливо: они то ровненько тянулись вверх, то вдруг принимались метаться, словно повинуясь невесть чьей воле. Игорь Сергеевич завороженно наблюдал за этим таинственным спектаклем, но иногда встряхивал головой, будто пытался вынырнуть из наваждения. Поляну как будто накрыло магическим куполом, и маленький мирок ее обитателей оказался отгорожен от действия физических законов. Сложно сказать, сколько времени прошло, да и времени как такового под этим куполом не существовало, но волшебство момента разрушил сам типичный московский аллигатор, который вдруг встревоженно зашевелился в своем креслице.

– Павел, а как это случится?

Юный джедай, выдернутый из запредельной задумчивости, не сразу смог осмыслить вопрос и даже как-то по-ослиному затряс головой:

– Что случится?

– Ну грибы эти ваши волшебные… Как я почувствую, что это случилось?

– Ну и постановка вопроса у вас, Игорь Сергеевич!

– А что не так?

– Да все не так… Во-первых, грибы «приходят», а не «случаются». «Случиться» – это пурген может или аспирин, на худой конец. С грибами, кстати, все ровным счетом, как с пургеном, будет. Я имею в виду, что вы сразу поймете и почувствуете. Тут опять принцип аналогии рулит: как с грибами волшебными, так и с этим чудесным и безотказным средством, ошибка исключена. Сразу почувствуете, что действие началось. А как конкретно это выглядеть будет? – Павлик задумчиво поскреб макушку и подложил сухую ветку в костер, который благодарно откликнулся на его подаяние. – Вот здесь уже вариантов масса, если со всей космической прямотой говорить. Если из моего опыта исходить, то конкретно тут сказать что-то сложно. Бывает, как дубиной по голове и – будьте любезны, дорогой товарищ, проследуйте в бездны старика Юнга самым прямым и коротким путем! Бывает и по-другому, конечно.

– А там?

– Там-то? Там каждому свое, естественно. Исходя из текущих запросов страждущего, как сказали бы древние греки. Но опять же все не от внешних запросов зависит, а от потребности внутренней. Да и внешние запросы у людей разнятся очень, вот вам и разные варианты погружений. Если человек «мультики» космические пришел посмотреть, покажут. Сто процентов покажут, только не узнаешь заранее, что уж там за «мультики» будут. Субстанции – это же инструмент просто, а любым инструментом пользоваться нужно уметь. Шаманы, ясное дело, им в совершенстве владеют, но люди-то – не шаманы. Вот и случаются казусы. Пришел, допустим, товарищ, космические «Спокойной ночи» посмотреть, а ему вместо тети Тани со Степашей Гомера Симпсона показывают. Принудительно, подчеркну, показывают, да еще часов этак пять-шесть. Я против Гомера не имею ничего, – Павлик благодушно взмахнул рукой, и в простом этом жесте Игорю Сергеевичу померещилась незнакомая доселе рваная резкость, словно его молодой спутник сбрасывал с себя невидимые путы, – но тут вопрос-то в другом. Если человек пришел про спокойную ночь смотреть, на кой ляд ему этот беспокойный Симпсон нужен? Но это еще ягодки, если хотите знать. А бывает, к примеру, что кто-нибудь на «Белоснежку и семь гномов» настроился, а ему вместо этого на шесть часов жесткое космическое порно врубили, по сравнению с которым фантазии товарищей немцев – тень бледная! И ладно еще, если в традиционном жанре, а не зоо-мазо какое-нибудь! Там ведь шнур из розетки не вытянуть, вот и приходится до финальной сцены сценарий весь изучать да фантазии автора завидовать!

– Ну у вас и аналогии!

– Зато самые доступные, Игорь Сергеевич. Я опасения ваши понимаю, но тут, как по мне, нужды вам опасаться нет. Вы же, пусть сами пока не верите особо, за важным для вас ответом к высшему Я пришли. А раз так – не парьтесь, у меня опыт богатый, все хорошо у вас будет…

– Правы вы, Павел, не верю я. Я сейчас вот сам себе удивляюсь: зачем я тут? У вас – мир волшебный, чудесный, это-то понятно, – Игорь Сергеевич добродушно отмахнулся от вскинувшегося было напарника. – Я же не в обиду вам говорю. У вас – духи, боги, мистика сплошная расчудесная. Но у меня-то все иначе устроено, и проблемы мои – совсем из другого мира. Я одного понять не могу: как я сюда поехать вообще согласился? Нет, машину вашу выручить – не вопрос, но вот сюда, – он оглянулся и обвел поляну широким жестом, – мои проблемы решать?! Вот уж где мистика настоящая! Как околдовало меня, наваждение нашло…

– Угу, – казалось, эти слова нимало не задели Павлика, потому что он от души расхохотался, напугав какую-то ночную птицу. Бедолага, очевидно, устроилась где-нибудь поблизости на ночлег и теперь, встревоженная неожиданными и бесцеремонными соседями, громко хлопала крыльями. – Вы, значит, весь земной такой, а я – с мистикой с детства «на ты»?! Я что, махатмой каким-нибудь родился или сыном чародея? Вы историю мою вспомните: меня же в лес мой не тяга к экспириенсам эзотерическим привела! Сложилось так… Просто жизнь в определенную точку привела, где только этот выход и остался. Да и не то чтобы «остался выход», а жизнь сама ситуацию эту создала. И я, поверьте, ни капли не жалею. Хотя, Игорь Сергеевич, скрывать тоже не буду: для меня загадка великая – как вы на это решиться могли? И даже «решиться» – слово не совсем тут и правильное. Решимости-то вам не занимать – аллигатор все-таки. Без решимости и яиц железных, как я мыслю, в аллигаторы в наши дни угодить трудно. Мне, руку на сердце положа, другое интересно: на кой ляд вам это понадобилось? Меня-то просто к стенке приперло, и деться некуда было. Мой случай – самый типичный, если хотите. Но вы-то? Мультфильмы космические вам явно «до лампочки». Интерес к непознанному? Тоже сильно сомневаюсь… Если и есть сейчас у меня вопросы к мирозданию, то, пожалуй, вот этот вот один: на фига вам оно понадобилось? Вы не подумайте, я к вам в душу ни разу не лезу. Мысли вслух просто…

Странное Павликово движение опять повторилось: сняв с себя что-то невидимое, он встряхнулся, как собака, вылезшая из воды, и подбросил в костер очередное полено. Оба снова замолчали. Типичный хозяин жизни с потерянным видом скукожился в кресле и принялся размеренно раскачиваться, затем обхватил голову руками и несколько раз встряхнул ее, словно хотел взболтать содержимое черепной коробки. Все это время Павлик с интересом наблюдал за телодвижениями товарища по священнодейству. Наконец Игорь Сергеевич распрямился в креслице и посмотрел молодому джедаю прямо в глаза так пристально, что тот прямо-таки физически ощутил на себе давление этого взгляда. А еще он увидел, что в зрачках преуспевающего московского аллигатора застыла острая боль. Какое-то время оба участника митоты просто смотрели друг другу в глаза, а затем Игорь Сергеевич, криво улыбнувшись, нарушил молчание:

– Все очень просто, молодой человек. Вы удивитесь, наверное, но все, действительно, проще некуда. Вы вот сейчас мне сказали, что приперло вас. Выхода у вас якобы не было. Так вот, моя ситуация – один в один.

Челюсть ошеломленного Павлика отвисла, а сам он опять сделал то странное движение, как будто отмахивался от чего-то, невидимого постороннему глазу, но тем не менее весьма осязаемого для него персонально.

– Господи, помилуй! Знаете, у меня ощущение такое, что вы то ли себе сами чего-то напридумывали, то ли меня сейчас дурите! Вы ж аллигатор! У вас – заводы, газеты, пароходы. Вам, я думаю, любую задачу решить – раз плюнуть! Деньги и связи сегодня любые замки ведь открывают. Не, ни фига я вас не пойму, Игорь Сергеевич!..

Собеседник долго не отрывал от Павлика немигающего пристального взгляда, а потом невесело усмехнулся.

– Вы вот мне всю дорогу про ваш принцип аналогии твердите, молодой человек… А вам в голову не приходило, что этот принцип и в мире аллигаторов, как вы выражаетесь, действует? Вы допускаете хотя бы мысль, что в мире человеческих аллигаторов законы те же, что и в мире реальных крокодилов?

– Принцип аналогии везде рулит. А при чем тут это?

– А при том, молодой человек, что аллигаторы разные по размеру бывают. Бывают поменьше, бывают побольше. А бывают и такие, Павел, которым все остальные аллигаторы, как закуска…

– Это ясно. Вы-то тут при чем, не пойму? И каким боком эти истины к церемонии относятся?

Игорь Сергеевич снова невесело усмехнулся и неопределенным движением повел в воздухе рукой, то ли отмахиваясь от той же невидимой субстанции, что эпизодически тревожила его молодого товарища, то ли просто отгоняя от себя невеселые мысли.

– А то, Павел, что сожрать меня хотят…

Челюсть молодого джедая снова уползла вниз, а глаза раскрылись настолько широко, насколько позволила человеческая анатомия. Около минуты он молча таращился на собеседника, пытаясь невнятным мычанием прокомментировать услышанное, но в итоге лишь недоверчиво покрутил головой.

– Шутите! Вас? Сожрать? При ваших-то связях?

– Чтобы тему эту закрыть, я вам, Павел, коротко скажу: мне времени до завтрашнего дня дали решение правильное принять. И банк, и все остальные активы свои я отдать должен. Не бесплатно, конечно, но тем не менее. Серьезные товарищи мне предложение сделали. Настолько серьезные, что от предложений товарищей этих отказываться просто не принято. И времени у меня, как я говорил, в обрез. Завтра в обед я свое решение сообщить должен. Ну а что там дальше будет, от решения моего зависит. Тупик, в общем, для меня, молодой человек. А тут вы с чудесами своими подвернулись и с рассказами про церемонию вашу. Вот я за соломинку и схватился, – Игорь Сергеевич болезненно хмыкнул, – как ребенок малый в чудо поверил. Впрочем, – он махнул рукой, – это, наверное, природа такая человеческая – в чудо верить. Да и вариантов, откровенно говоря, у меня все равно каких-то разумных не было. Отдавать то, что всю жизнь строил, больно, а не отдавать – не вариант. По любому отдам, только вот с последствиями многочисленными и неприятными или без них – вопрос. Так что хоть машину вашу из трясины достали – уже богоугодное дело…

Некогда благодушный хозяин жизни бессильно откинулся в своем креслице, будто неприятные откровения лишили его сил, и закрыл глаза. Оба опять надолго замолчали. Павлик сидел абсолютно ошарашенный, иногда отгоняя от себя невидимых сущностей, а потом встрепенулся и подался к собеседнику.

– Слушайте, а пирамида-то ваша тут при чем? Я же, грешным делом, думал, что вы с ней хотите разобраться…

– А пес его знает, молодой человек, как вы сами выражаться любите, при чем тут эта пирамида. Она и сниться-то мне начала, когда вопрос с бизнесом встал, – Игорь Сергеевич совсем осунулся и отвечал, не открывая глаз. – Интуитивно чувствую: связаны они как-то, но интуицию же к делу не пришьешь. Да и, как помочь мне эта пирамида может, без понятия… От этих снов – тревога сплошная, а не помощь. Впрочем, – он безжизненно махнул рукой, – пусть все идет, как идет. И пусть попытка наша с негодными средствами – все же именно попыткой была, – он еще сильнее скукожился в кресле, словно желая окончательно провалиться в транс и спастись от суровой реальности.

Павлик уже готов был возразить, но в этот момент в ночи прозвучал глухой и громкий звук. Он ощущался прямо-таки физически, и его невидимая волна аж подбросила бизнесмена в кресле, да и сам молодой джедай встрепенулся, развернувшись в сторону поля. Звук донесся с той стороны, куда удалился третий участник их экспедиции, и не успел он повториться, как Павлик успокаивающе улыбнулся обескураженному Игорю Сергеевичу и махнул рукой.

– Вася это, Игорь Сергеевич. С бубном баловаться начал, – закончить он не успел. Первому громовому удару вторил еще один, после чего последовала длительная пауза, впрочем, недолгая, и вот со стороны поля послышались ровные и мерные удары, а частота их угрожающе нарастала. Казалось, от этих звуков встрепенулось все в округе: и живое, и не особо. Игорь Сергеевич завороженно замер, наблюдая за происходящим. И подивиться, действительно, было чему: языки пламени заметались, хотя над поляной не пронеслось ни малейшего дуновения ветерка, скрипуче и дико заорала невидимая птица. Но самым удивительным были радужные кольца, неожиданно повисшие в воздухе; они размеренно колыхались в такт ударам, по-прежнему доносившимся с темного поля. Удалившийся в ночь Василий, похоже, словил кураж и не собирался останавливаться на достигнутом. Бубен то шептал, еле слышно пробираясь через тьму и расстояние, то вибрировал громогласными раскатами, как будто хотел расколоть ночь, то снова почти умолкал только для того, чтобы взорваться лавиной звуков с новой силой. А непонятные кольца все так же загадочно парили в воздухе; можно подумать, чья-то невидимая рука запустила в пространство диковинную горизонтальную радугу, которая неожиданно ожила и вошла в резонанс с ударами бубна, порожденными в ночи.

Участники митоты напрочь потерялись во времени и в пространстве. Павлик откинулся в кресле с полузакрытыми глазами, на его губах блуждала легкая полуулыбка. Игорь Сергеевич продолжал наблюдать за парящими над поляной кольцами и зачарованно улыбался их танцу. Он будто бы даже и позабыл о своре проблем, что терзала его еще мгновение назад, и позволил себе полностью раствориться в волшебстве момента. Последние удары прогремели с такой чудовищной силой, словно хозяин бубна поставил перед собой цель и в самом деле расколотить окружающую действительность на мелкие осколки, а потом на поляну обрушилась оглушительная тишина. Игорь Сергеевич попытался что-то сказать, однако смог лишь посмотреть в бескрайнем восхищении на очнувшегося Павлика и тихо улыбнуться чему-то своему. Юный джедай тоже не издавал ни звука, очевидно, все еще впечатленный дивным спектаклем и внезапностью каждого его сюжетного хода от начала и до конца.

Тем временем со стороны леса донесся вой, настолько душераздирающий и дикий, что оба мужчины ощутили, как это на самом деле бывает, когда кровь леденеет в жилах. Через мгновение вой повторился, причем сложно было определить, чего же в нем слышалось больше – неизбывной тоски или смертельной злобы. Скорее всего, и то и другое смешалось в равных пропорциях. Павлик заметил, как его спутник стал белее мела, резко принял вертикальное положение и с ужасом вглядывается в сторону леса.

– Что это? – губы типичного московского аллигатора дрожали, а миг спустя он с трудом перевел дух и трясущимися руками вытер испарину, выступившую на лбу. – Это что было, Павел?! – Впрочем, вопрос сиротливо повис в воздухе, не дойдя до адресата. Павлик пребывал в нешуточном ступоре, да и выглядел он сейчас не лучше вопрошающего. Непослушные волосы на макушке встали дыбом, и он напоминал небольшого ежа, застывшего соляным столбом перед лицом грозной, но плохо осознаваемой опасности. Сам он не мог вспомнить, как очутился на ногах, и теперь стоял вплотную к хозяину жизни, с ошалелым недоверием вглядываясь туда, откуда пришли странные и страшные звуки непонятного происхождения.

–Господи… – Игорь Сергеевич зябко поежился и ошарашенно посмотрел в сторону леса. – Это же не животное кричало! Я со стажем охотник, но одно точно скажу: не животное это…

– Не животное, – лицо Павлика тоже побелело, он чуть кивнул в сторону костра, – на пламя посмотрите.

С костром произошла разительная метаморфоза. Он будто даже уменьшился в размерах, а цвет пламени из ярко-желтого стал тускло-синим. Похоже, костер тоже скукожился, отреагировав таким недвусмысленным образом на зловещие звуки, и – на всякий, наверное, случай – приготовился к худшему. Игорь Сергеевич еще раз отер испарину со лба и наклонился за поленом, чтобы оживить угасающее пламя.

– Матерь божья! Кто бы рассказал – в жизни бы не поверил! Вот ведь, действительно, кровь в жилах стынет! Такое ощущение, что это нежить какая-то. Интересно, кто же это был на самом деле?.. – он подбросил костру дров и уселся в креслице, развернув его, однако, в сторону леса. – Росомаха? Никогда не слышал, как они кричат… Но больше-то и некому вроде. Только вот росомах мы тут никогда не встречали, а охотимся здесь сколько лет… Да и от Иваныча не слышал я про них…

– Росомаха? – Павлик медленно опустился в кресло, продолжая настороженно вглядываться в сторону черноты, скрывающей лесную чащу. – Я, руку на сердце положа, сильно сомневаюсь, Игорь Сергеевич, чтобы это росомаха была. Да и вообще зверь какой-то. Тут, мне кажется, не в звере дело. Вы звук-то сами слышали? Это что ж с росомахой сделать нужно, чтобы она так орала? Яйца, извините, пнем пудовым прищемить? Правильно вы сказали: нежить какая-то и есть…

– Бросьте, молодой человек, – хозяин жизни успел немного отойти от потрясения и теперь успокаивал себя и напарника. – У меня опыт богатый по части охоты, и я вам так скажу: иногда самые обычные зверюшки такие звуки издают – в жизни не поверишь, как узнаешь, кто это. Так что мистики тут никакой….

– Вас не поймешь, Игорь Сергеевич. Минуту назад сами говорили, что не зверь это, а секунду спустя объяснение правдоподобное найти пытаетесь. Если вам так спокойнее, пусть хоть росомаха, хоть кто будет, – договорить он не успел. За их спинами раздался обычный тихий шорох, но оба взвились со своих мест и развернулись в сторону поля.

В свете пламени маячила фигура третьего участника экспедиции. Василий застыл на границе тьмы ночи и света пламени с полузакрытыми глазами. Руки его крепко прижимали к груди бубен, точно инструмент способен был отгородить своего владельца от окружающей и тревожной действительности. Наконец он шагнул к костру, открыл глаза и хрипло откашлялся.

– Позволите к огоньку?

Игорь Сергеевич, улыбаясь, приглашающим жестом указал на пустое третье кресло.

– Милости просим, молодой человек! Ну вы нам подарок и сделали! Бубен ваш – бомба, как Павел выражаться любит! Никогда еще ничего подобного не слышал. Повторите?

– Непременно, – Василий двинулся к креслу деревянными шажочками и плюхнулся в него, продолжая удерживать бубен в прежнем причудливом положении. – Только попозже.

– Да как вам угодно, – типичный московский хозяин жизни улыбнулся, опускаясь в свое кресло, и лишь Павлик продолжал стоять и настороженно всматриваться ночной лес. – Ну и как там, в поле?

Вопрос предназначался Василию, но тот смотрел в костер невидящим взглядом, словно внезапно ослеп, заодно, правда, лишившись дара речи и слуха, да и в принципе потеряв способность реагировать на происходящее во внешнем мире. Игорь Сергеевич пожал плечами и подбросил в огонь очередное полено. Павлик тоже опустился в кресло, и некоторое время все сосредоточенно молчали. Над поляной снова воцарилась тишина, но теперь она имела другой, нежели всего час назад, характер. Ни уютной, ни домашней ее назвать больше никто бы не решился. Она таила в себе откровенную угрозу, нависла неосязаемым напряжением, которое каждый из троицы ощущал с отчетливой колючестью. А буквально через миг эту грозную тишину нарушили самым бесцеремонным способом: где-то в чаще с невероятным треском упало дерево. Судя по звуку, это было весьма огромное дерево, а с чего вдруг оно решило упасть, пока никто не понимал. Игорь Сергеевич с Павликом нервно подскочили и снова принялись напряжено изучать чернильную тьму. Василия же ничто потревожить не смогло: он продолжал сидеть каменным истуканом и, судя по всему, в принципе пребывал в несколько ином измерении, и поляна с костром, ночной лес и тем паче падающие деревья отсутствовали там полностью.

– Однако! – Игорь Сергеевич почти истерично крутнулся на месте и посмотрел на Павлика. Тот напряженно пожал плечами и попытался сесть обратно в кресло. Типичный хозяин жизни хотел последовать его примеру, но грохот второго падающего дерева быстро перевел обоих в вертикальное положение. За вторым ударом последовал третий, а затем и четвертый. Игорь Сергеевич, порядком бледный, зачем-то метнулся к своему рюкзачку, но вдруг отшатнулся к костру, да так, растерянно, и застыл посередине поляны.

– Что это такое? – его вопрос, обращенный к Павлику, утонул в грохоте очередного падающего ствола, но молодой джедай явно ничем не мог помочь выбитому из привычной колеи хозяину жизни, потому что тоже опустился в креслице и, казалось, впал в тот же ступор, что и его приятель. Впрочем, приятель к тому моменту, надо заметить, вообще не выглядел живым. Его неподвижная фигура, больше, наводила на мысль о внезапном катаклизме, превратившем живого человека в каменного истукана.

Между тем звуки все множились. Складывалось ощущение, что вокруг лагеря бродил великан и подламывал массивные стволы деревьев, будто поросль сухой травы. Звуки то приближались к импровизированному бивуаку, то отдалялись от него. Игорь Сергеевич в ужасе осел в кресло и продолжал напряженно прислушиваться к вакханалии, учиненной в лесной чаще неизвестно кем.

– Кто это?

– Он, – Павлик встрепенулся и дрожащими руками попытался прикурить сигарету. Очевидно, оцепенение, охватившее его, понемногу спадало.

– Кто – он?

– Союзник… Тот, о котором Вася в самом начале говорил. Это я виноват, если руку на сердце положить…

– Что за ахинея?! Какой еще союзник? И вы-то тут при чем?

– Причем, – похоже было, что молодой человек уже вполне пришел в себя – на его губах даже появилась слабая улыбка. – Моя вина, Игорь Сергеевич, исключительно… Это я не досмотрел и не додумал, вот мы с вами сейчас плоды глупости моей и пожинаем…

– Да что вы говорите такое?! При чем тут вы? И что это такое вообще происходит?!

– Союзник это бузит. Ну или хозяин места, если вам так удобнее. Мы же перед церемонией ему подношения никакого не сделали – вот и оборотка. Вы давеча сказали, что волшебный у меня мир. Но ведь и в нормальном мире у каждого места хозяин и обитатель есть. Если принципом аналогии пользоваться, это как с дачей вашей. Вот и представляйте: пришли к вам люди добрые на бубнах и варганах сыграть вам в удовольствие и во славу Говинде, так сказать. Разрешения вежливо спросили, со всем уважением в дом зашли. Вы откажете? С большой вероятностью, что нет. А если к вам гопота какая-то на халяву вломилась и, не спросясь, пьяный дискач под мегашансон устроила? У вас вариантов-то – немного совсем. Ну охрана, ментов там вызвать – это понятно все. А если вы и сам – парень жесткий, так возьмете бейсбольную биту и собственными руками вражин непрошенных приголубите. Справедливо, с вашей точки зрения, это будет?

– Вы мне все это сейчас всерьез говорите?

– А какие тут шутки могут быть? – Павлик кивнул в сторону леса. – Я видел уже нечто похожее, если честно. Не в таком масштабе, правда, но было дело. Опыт-то большой уже скопился… Да и товарищи доверенные похожие вещи рассказывали, у кого практика солидная, почти все так или иначе с похожими штуками сталкивались. Вы со счетов-то не сбрасывайте: мы малую толику сущего только воспринять можем, а скрыто от нас, – он закатил глаза и потряс головой. – Тьма тьмущая!.. Мы же с вами в физическом мире обитаем, вот его и чувствуем. Однако, помимо него, еще и тонкий мир есть. В нем, если вам интересно, кто только не обитает. А на церемонии мы эти два мира соединяем как бы. Сознание наше расширяется, и товарищи из тонкого мира вполне на контакт пойти могут. Посмотреть – ради любопытства или с какой другой целью. В соответствующей литературе, Игорь Сергеевич, все это очень подробно описано. Оттого и правило существует: если церемонию проводить собрался, то подношение хозяину места сделай, поговори с ним по-человечьи, цель свою обозначь. Уважение вырази, одним словом. А иначе – бита бейсбольная как вариант.

– Так это что – бита, по-вашему, выходит?

– Бита, Игорь Сергеевич, иначе выглядит. Тут мне точно на слово поверьте! Мы бы с вами, извините за выражение, уже и ссались, и срались бы, если бы бита в ход пошла. А это просто знак конкретный, что мы без спроса на чужую территорию вперлись. Без спроса, отметьте, да еще и без уважения должного…

– А бита?

– Может он и без биты обойтись. Походит, поорет, статус нам свой продемонстрирует. Да вы и сами посудите – стихли звуки-то…

В лесу, действительно, снова стало тихо: деревья больше не падали, ночные птицы не кричали. Можно было подумать, что неведомый великан бесследно растворился в чаще, глубоко удовлетворенный произведенным эффектом.

– Господи! – Игорь Сергеевич провел дрожащей рукой по лицу, словно пытаясь таким образом изгнать пугающие воспоминания и ошарашенно покрутил головой. – Слушайте, а правила какие-то есть? На этот случай?

– На какой?

– Ну если эта нежить из лесу выйдет?

– Есть, конечно. В психоделической библии все правила прописаны, спасибо отцу Карлосу. Если выйдет такое – хватать нужно.

– Хватать?!!

– И не просто хватать, Игорь Сергеевич, а еще и держать!

– Так это же явно не животное! Как его хватать-то? И уж держать тем более?

– Крепко, – Павлик, похоже, окончательно оправился от потрясения и даже испытывал удовольствие от происходящего, хотя и весьма специфическое. – И держать крепко нужно. Максимально крепко, как сможете….

– А если не хватать?

– Если не хватать, Игорь Сергеевич, оно вас само схватит.

– И тогда?

– Тогда, извините, пиздец, – Павлик аккуратно затушил окурок и подвинулся ближе к костру. – У меня, слава богу, такого опыта не было, но знающие люди говорят: именно пиздец в таком случае и наступает. Дон Карлос в своих книгах это очень хорошо описал. У него учитель большой опыт общения с подобными сущностями имел, вот и преподал дону Карлосу основы безопасности жизнедеятельности мага.

– Это антрополог ваш? Который книги писал?

– Он. Его книги – для каждого джедая библия психоделическая и есть. Там и теория, и практика, – Павлик махнул рукой. – А я-то, как баран, про главное правило забыл, вот и словили мы с вами нежданчика неприятного.

– Да каких же размеров это быть должно, чтобы вот так вот деревья от него разлетались?!

– Да никаких. Вы что думаете, эта хрень реальные размеры имеет? Бросьте! Это же энергетически другая совсем форма жизни, а уж, как она тут проявиться может, одному только богу известно, честно-то сказать.

Игорь Сергеевич еще некоторое время с плохо скрываемой опаской поглядывал в сторону ночного леса, но вскоре все же выбрался из кресла и начал раскладывать возле огня извлеченный из рюкзачка спальный мешок.

– А можно я горизонтальное положение приму?

– Валяйте… Хуже не будет.

Хозяин жизни расстелил спальник и устроился потеплее. Со стороны казалось, что он полностью отключился от окружавшей поляну действительности, в которой тем временем продолжали происходить разнообразные события. Во-первых, в лесу опять послышался звук упавшего дерева, а во-вторых, подал признаки жизни друг Павлика. Он, по-прежнему накрепко прижав к груди бубен, исполнил прямо в креслице парочку своих, непостижимых для простых смертных, па, после которых, видимо, полагалось раскачиваться в духе китайского болванчика, чем он и не преминул заняться. В какой-то, одному ему ведомый момент он поднял к товарищу лицо, ставшее в течение этого процесса каким-то невероятно древним, и хрипло прокаркал:

– Сейчас начнется…

– Что начнется? – непонимающе уставился на него Павлик, но ответ сильно-то его и не интересовал: раздраженно пожав плечами, он просто придвинул кресло поближе к огню. – Хватит, натворили уже делов. Эту хрень в лесу… Это же ты бубном своим ее растормошил, шаман хренов! Нет, чтобы тихо, спокойно и чинно! Какое там! Ему же праздник жизни подавай! А если бы реально эта штука из леса вышла?

– Не вышла же, – Василий утомленно закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. – А потом, ты что думаешь, оно мне, что ли, нужно-то было?

– А кому ж еще?

– Ему, – Василий не открывая глаз ткнул пальцем в сторону неподвижного в объятиях спальника Игоря Сергеевича, и слегка пристукнул кончиками пальцев по бубну. В воздухе поплыл негромкий, но протяжный звук.

– Ему это надо…

– Зачем?

– Да что ты ко мне пристал-то? – Василий приоткрыл один глаз и снова тихонько тронул пальцами инструмент на груди. – Сказали мне так.

– Сказали?! Кто?

– Этот, – обладатель бубна вяло кивнул головой в сторону поля и зябко поежился. – Этот и сказал. Вышел из тумана и говорит: хуячь давай в свой инструмент! Сейчас, мол, катализатор нужен…

Павлик ошалело смотрел на него, пытаясь нашарить дрожащими руками пачку сигарет.

– Кто сказал?.. Какой катализатор?..

Резкий шорох за спиной Павлика помешал Василию ответить: оба моментально развернулись на подозрительный звук. Причиной тревоги на этот раз оказался типичный московский хозяин жизни, который больше не лежал на спальном мешке, а застыл рядом с ним в неестественной и напряженной позе. Игорь Сергеевич опустился на четвереньки, но особенно поразила Павлика странная звериная энергия, которой вибрировало еще миг тому назад абсолютно безжизненное и неподвижное тело.

Руки хозяин жизни с нечеловеческим напряжением упер в землю, позвоночник же выгнула дугой неведомая сила, а голову – наверное, ею же – неестественно запрокинуло назад, отчего казалось, что Игорь Сергеевич пытается что-то разглядеть в далеком ночном небе. Глаза владельца газет и пароходов были закрыты, лицо кривилось в какой-то страдальческой гримасе. По телу прошла судорога, а затем он в довольно-таки диковинном прыжке разом оторвался от земли всеми четырьмя точками опоры и опять приземлился на них же. В следующую секунду прыжок повторился, а за ним последовал и еще один. Прыжки, в результате которых тело побрасывало вверх на добрых полметра, выглядели странно, если не сказать страшно, и приятели мигом вскочили на ноги, опасливо глядя на сомнительное поведение старшего участника митоты. Миг спустя Игорь Сергеевич замер, словно набираясь сил перед новой вспышкой двигательной активности, а потом невероятно быстро переместился на несколько метров вперед, причем передвигался он так ловко и слаженно, как будто всю жизнь только и делал, что бегал по лесным полянам на четырех конечностях. За первым броском последовал и второй, в результате чего типичный московский аллигатор оказался по другую сторону костра, а затем его глаза открылись, и Павлик с Василием медленно попятились назад.

---

В глазах Игоря Сергеевича абсолютно отсутствовала хоть капля чего-то человеческого. Более того, казалось, что в его взгляде сквозило весьма зловещее безумие, как будто он более чем полностью утратил контакт с миром людей, параллельно установив связь с совершенно другими измерениями. Но страшнее всего прочего ошеломленным приятелям показался его оскал: верхняя губа хищно приподнялась, обнажив острые белые зубы, а из горла вырвался короткий и хищный рык.

– Ипатий Коловрат! – Василий медленно попятился и аккуратно приземлился пятой точкой на мягкую траву, не отрывая, однако, взгляда от леденящей кровь метаморфозы. Остолбеневший Павлик даже не делал попыток двигаться, приоткрыв рот и выкатив глаза, он с ужасом разглядывал застывшую по ту сторону костра фигуру.

– Ты?! – вопрос, явно обращенный к Павлику, больше походил на короткий рык. – Или ты?

Игорь Сергеевич резко развернулся к притихшему Василию и совершил очередной невозможный с точки зрения человеческой анатомии прыжок. Василий, вместо ответа прикрыл спасительным бубном грудь и ловко отскочил от существа, еще некоторое время назад бывшего весьма преуспевающим членом социума, но как-то разом потерявшего всяческий человеческий облик.

– Полено! – Василий наконец вышел из ступора и метнулся к сложенным рядом с костром дровам.

– Какое?

– Любое! Когда бросаться начнет, любое пригодится!

– В каком смысле?!

– В прямом. Бери и херачь прямо по кумполу! И не сомневайся, а то поздно может стать…

– Ты что, охренел?! – Павлик яростно дернулся в сторону приятеля, намереваясь грудью встать на защиту странного существа, в которое так неожиданно превратился третий участник митоты.

– Сейчас ты сам охренеешь, особенно, если оно тебя в жертву определит, – Василий отпрыгнул от костра еще на несколько метров и замер, напряженно разглядывая притаившуюся по ту его сторону фигуру Игоря Сергеевича. Грудь он по-прежнему прикрывал бубном. – Лупи – не сомневайся. Ты глянь, как корежит-то его!

Странное существо, в которое весьма неожиданно мутировал типичный московский аллигатор, действительно корчилось в волнах судорог. Спина его изогнулась, руки напряглись, голова неестественно вывернулась немного в сторону и назад. Раздался очередной рык, клацанье зубов, а потом бывший хозяин жизни с ловкостью, не сулящей ничего хорошего окружающему миру, переместился на несколько метров, замерев на самой границе света и мрака, и снова низко и протяжно завыл. Вой источал такую злобу и тоску, что волосы на голове у Павлика встали дыбом. Мало того, в этом вое чувствовалась готовая выплеснуться вовне неистовая ярость, и она сулила скорые проблемы. А еще в нем угадывалась странная скрытая грусть, словно существо пыталось донести до мира людей весь спектр переживаемых им эмоций. Затем бывший Игорь Сергеевич еще раз оскалился, совершил очередной дикий прыжок и начал медленно двигаться в сторону замерших у костра приятелей. Павлик, быстро среагировав на его маневр, вышел из оцепенения и метнулся к поленнице, а еще миг спустя уже сидел на корточках, выставив перед собой увесистую и сучковатую дубину, наспех выхваченную из кучи дров. Судя по всему, защитная реакция юного джедая сыграла роль того самого катализатора, о котором предупреждал Василий, потому что бросок странного существа Павлик едва не проглядел: буквально в последний момент он успел отпрыгнуть в сторону и назад и не очень-то ловко отмахнулся от нападавшего импровизированной палицей. Зубы клацнули в паре сантиметров от его руки, и агрессор с невероятной для человека скоростью метнулся назад, очевидно, готовясь к смене диспозиции после неудачной атаки.

– Охренеть! – Василий присел на корточки рядом с товарищем и очумело покрутил головой. – Какие скрытые способности в гражданине дремлют! Не олигарх, а ходячий ящик Пандоры!

– Сам в ауте, – Павлик осторожно распрямился, продолжая удерживать в фокусе внимания виновника беспокойства, и медленно присел на кресло, держа наготове спасительное полено. – Давай сюда. Вдвоем, если что, всяко отобьемся…

Василий последовал его примеру и устроился рядом, предусмотрительно передвинув кресло так, чтобы оно вместе с костром надежно отделяло его от массивной фигуры, застывшей на рубеже света и тьмы.

Потянулись минуты томительного молчания, когда не происходило абсолютно ничего, ибо Игорь Сергеевич вел себя теперь на редкость спокойно. Более того, модель поведения старшего участника митоты отчетливым образом менялась. Похоже, его затянуло в глубокую задумчивость, а внезапную животную ярость оттесняла – медленно, но верно – неуверенность и даже легкая растерянность. Существо явно пребывало в нерешительности относительно своих дальнейших действий: беспорядочно топталось на месте и изредка бессмысленно встряхивало башкой. Впрочем, шаткое равновесие на поляне просуществовало недолго. По телу типичного московского аллигатора прокатилась очередная судорога, в буквальном смысле перекрутив его, существо неожиданно очень жалобно заскулило и обрушилось на землю мешком, будто жизненная сила, питающая его, враз покинула тело хозяина жизни.

– Спекся, савраска! – Василий аккуратно выбрался из-за кресла и на пару шагов приблизился к телу. – Это что за хрень вообще с ним случилась?

– Тебе по Юнгу или по Грофу?

– Мне – по боку, лишь бы понятно стало. Сколько лет живу, такое впервые вижу. Поют люди, танцют… Ну измену кто словит, бывает… Но тут же ничегошеньки от гражданина не осталось! Демонюга чистый!

– Бессознательное, – Павлик пританцовывал на месте, разминая затекшие ноги и заодно разгоняя стресс от нечаянной встречи с неизведанным. – Это если тебя по Юнгу интересует. Провалился Игорь Сергеевич в бессознательные слои психики – вот тебе и результат. Хотя это слова все: сознательное, бессознательное… Говоришь «бессознательное», так вроде и объяснил все, а что тут на самом деле – хрен его знает. Товарища Юнга на поляну бы сюда – пусть бы на него эта штука бросалась, а он бы нам комментарии раздавал, что да как. В кабинете-то писать каждый может. Там тебе и тишина, и покой, и полное понимание, а ночью, когда такие вот чудеса происходят, уже все совсем не так однозначно оборачивается…

– А если по Грофу?

– Та же хрень, – Павлик подбросил в костер несколько поленьев и зашарил по карманам, нащупывая пачку с сигаретами. Он прикурил от выпавшего из костра уголька и плюхнулся на кресло, вытянув ноги к огню и утомленно прищурившись. – В залах и кабинетах теории легко строить, сам понимаешь. Сюда бы этих товарищей, чудо метаморфозы объяснять под сенью ночного леса… Но если по Грофу, то в животные слои психики угодил товарищ олигарх. Провалился в прошлые жизни свои какие-то. А может, и подключился к нему кто-нибудь в измерениях этих, пес его знает. Сознание – штука темная.

– На спальник товарища аллигатора перетащить надо – замерзнет, – Василий присел возле свернувшегося калачиком Игоря Сергеевича и легонько потряс его за плечо. – Ноль эмоций!.. Мда-а-а… Начисто вырубило гражданина!

– И слава богу, – Павлик с кряхтеньем выбрался из кресла и неуверенными шагами приблизился к приятелю. – Давай, помогай!

Перемещение массивного тела на спальный мешок прошло без осложнений. Типичный хозяин жизни признаков жизни не подавал от слова «совсем», точно его сознание и впрямь растворилось в таинственных и мрачных глубинах, покинув на неопределенный срок бренную земную оболочку, поэтому через несколько минут оба приятеля уже сидели в своих креслах у костра и молчали. Снова стало тихо, спокойно и хорошо. Казалось, вслед за хозяином жизни успокоилась и окружающая природа, и Павлик почувствовал, как на него наваливается страшная усталость. Глаза закрывались сами собой, тело оцепенело, и через несколько мгновений он провалился в черную яму беспамятства. Отключился и Василий, заморожено замерев в своем кресле со страдальческой гримасой на лице, и на ночной поляне установилась абсолютная тишина. Сложно сказать, сколько времени она продолжалась. Впрочем, некому было фиксировать счет времени, как некому было и переживать по этому поводу. Тихо и спокойно горел костер, с неба на землю смотрели далекие и вечно равнодушные ко всему звезды.

Неожиданно легкий толчок в плечо заставил Павлика очнуться. Он обнаружил перед собой лицо Василия, который с загадочной улыбкой прижимал к губам палец и одной рукой удерживал товарища на месте.

– Очнулся гражданин аллигатор! – шепот приятеля окончательно вернул Павлика в чувство реальности, а еще через мгновение он увидел Игоря Сергеевича, застывшего каменным изваянием в нескольких метрах от костра. Руки он широко раскинул в стороны, словно намеревался обнять все, что его окружало, голову запрокинул к небу, на его губах при этом играла широкая и в данной ситуации весьма внезапная детская улыбка. Глаза он закрыл. Павлик потряс головой, отгоняя остатки сна, и потянулся к выпавшей из кармана пачке сигарет.

– Давно стоит?

– Пес его знает, – зябко поежился Василий и присел к костру, протягивая к огню слегка подрагивающие руки. – Подмерз маленько – вот и очнулся. Я глаза открыл, смотрю – опаньки, а мы уже тут!

– И давно?

– Да говорю же: хрен его знает! Я минут двадцать уже сижу, а сколько он тут стоит, одному Аллаху известно. Время-то кто засекал? – Василий с хрустом потянулся и распрямился, направляясь к импровизированному алтарю. – Чайку хлебнуть, по-моему, нужно, все веселее будет…

Через минуту оба с удовольствием прихлебывали горячий чай и продолжали наблюдать за абсолютно неподвижной фигурой посередине ночной поляны.

– Реально – памятник, – Павлик закурил и завертел головой, осматривая поляну. – Тишь, гладь и благодать! И памятник мирозданию в лице типичного московского олигарха!

– Почему – мирозданию?

– Как – почему? Смотри, какое лицо счастливое. Руки опять же – как будто весь мир товарищ аллигатор обнять собрался. Реально и есть памятник мирозданию, выставленный, так сказать, в природных и естественных условиях, – закончить Павлику помешал обсуждаемый «памятник», глаза которого неожиданно открылись, а тело совершило стремительный разворот вокруг своей оси. За первым разворотом последовал и второй, затем третий, а за ними – четвертый и пятый. Игорь Сергеевич набрал приличный темп, и обомлевший от неожиданности Павлик с открытым ртом следил за четкими и слаженными движениями еще миг назад абсолютно безжизненной и такой спокойной фигуры. Хозяин жизни вращался, как юла, запущенная чьей-то меткой и сильной рукой, и, судя по всему, совершенно не собирался останавливаться. По крайне мере пока что…

– Чистый дервиш! – Василий метнулся к алтарю и уже через мгновение отстукивал на бубне ритм ловкими пальцами, безмятежно пританцовывая всего в паре метров от типичного хозяина жизни и одаривая оцепеневшего от столь резкой смены парадигмы товарища широкой улыбкой. Удары бубна звучали все громче, а скорость вращения тела типичного московского аллигатора увеличилась до такой степени, что Павлик уже не мог разглядеть выражения его лица, поэтому он просто завороженно следил за тем, как разворачивается действо, с наслаждением наплевав на время. Глухие удары бубна и безумный танец внезапно ожившего «памятника» вогнали его в мягкий транс. Медленно, но неукоснительно таяла его связь с окружающим миром, время остановилось, и исчезло все: ночная поляна с гигантской живой юлой, тьма и пламя костра, Василий, безумным Шивой танцующий рядом с бывшим хозяином жизни, бездонное небо и эгоистки-звезды. Почти исчез и сам Павлик… Только это маленькое «почти» да еще невероятное усилие воли позволили ему на секунду открыть глаза и хотя бы попытаться удержать образ ускользающего мира, однако стоило лишь ему сосредоточиться на внешнем, как гигантский живой волчок посередине поляны взорвался яркой и ослепительной вспышкой, словно в самой сердцевине бывшего московского аллигатора расцвел вдруг гигантский цветок и начал лучиться невероятным и одновременно смутно знакомым светом. А еще через мгновение взорвалось и все остальное: у Павлика было ощущение, что лучи из сердца гигантской живой юлы, кружащейся в центре поляны, воспламеняли каждый предмет, которого они касались. Вскоре окружающий мир окончательно исчез, а душу Павлика внезапно озарило невероятно мощное и какое-то очень глубинное воспоминание.

Все стало ясно, как день. Более того, стало ясно, что именно так и было всегда. Словно исчез очень старый и могущественный морок, и все снова стало хорошо. Так хорошо, насколько это вообще возможно себе представить. Не было абсолютно никого, кому могло стать хорошо, и уж тем более не было абсолютно никого, кому могло быть хоть как-то иначе. Не было и времени, в котором могло бы существовать это самое «хорошо», и не было пространства, в котором могло бы существовать хоть что-то другое, а был лишь он, древний, как сама вечность, и настолько прекрасный, что только слезы, брызнувшие из глаз исчезнувшего в яркой вспышке Павлика, могли передать это самое великолепие. Свет все пылал и пылал, посылая в несуществующее пространство лучи самого себя, создавая из самое себя безумно архаичную и невероятно правдоподобную иллюзию. А несуществующее сердце несуществующего Павлика продолжало рваться на несуществующие части, которые немедленно становились тем, чем они всегда были, – им. И с каждым несуществующим мгновением несуществующего времени все становилось только лучше и лучше, пусть даже несуществующий рассудок и противился этому всеми своими несуществующими силами. Боль от осознания всего происходящего, пронзительная и острая, продолжала усиливаться, а древнее и забытое воспоминание по-прежнему рвалось вдаль и ввысь, пусть никаких «далей» и «высей» не было и в помине. И когда несуществующий Павлик был уже окончательно готов раствориться без остатка в происходящем чуде, на несуществующий момент никогда не существовавшего времени навалилось толстое одеяло тишины.

Все снова исчезло. Исчез свет, исчезло вечное чудо, и даже то самое воспоминание, которое, казалось, всегда и в каждом присутствовало, тоже исчезло без следа. Все опять оказалось на привычных местах, будто бы враз соткавшись из того пылающего древнего безумия, которое на миг явило самое себя самому же себе, подарив миру невзначай такой короткий и такой ослепительный в своей неожиданности праздник. На положенном ей физическими законами месте уютно расположилась в ровном свете костра ночная поляна, на своих местах стояли могучие сосны, закрывая от чужих глаз вверенный им клочок земли, на прежних местах росли трава, кусты и деревья. Под ногами Павлика снова была земля, над головой несло бессменную вахту далекое и равнодушное небо, в котором изредка посверкивали острые льдинки звезд. Одним словом, все было как раньше, словно доказывая фактом своего существования истинность аксиомы о вечном и неизменном ходе вещей, который никогда и никем не может быть нарушен.

– Спекся, – Василий опустил бубен и на трясущихся ногах присел рядом с Игорем Сергеевичем, чье тело без каких-либо признаков жизни лежало в густой траве недалеко от догорающего костра. – Спекся гражданин аллигатор, а жаль!.. Я-то думал, что эта музыка будет вечной!

– Батарейки заменить нужно, тогда вечной и будет. Это если по классике…

Павлик с кряхтеньем выбрался из кресла, медленно возвращаясь к действительности. Его ноги тоже подрагивали, поэтому до поленницы, заметно уменьшившейся за ночь, он добрел, но присел около нее в полном бессилии. Огонь с благодарностью принял предложенное подношение, оживился, принялся постреливать и танцевать ярким пламенем, обозначая заодно и детали ночного пейзажа.

Все действительно было на своих местах, включая черный джип, мрачная громада которого застыла на краю поляны. Павлик с облегчением перевел дух и протянул к огню еще немного подрагивающие от напряжения руки. Его знобило. Тело время от времени сотрясала крупная дрожь, а в голове начинало что-то звенеть, но в целом он, как ни странно, чувствовал себя посвежевшим и отдохнувшим. Сидевший на корточках Василий тоже выглядел бодрячком: он рискнул-таки выпустить из рук свой верный бубен и озабоченно рылся в коробочках и сверточках на алтаре, начисто игнорируя все остальное. Типичный московский аллигатор тоже не проявлял никакого интереса к происходящему. Судя по всему, безумный танец отнял у неподготовленного к таким марафонам тела остатки сил, а сознание с концами растворилось в тех самых безднах, о которых всю дорогу твердил его молодой наставник.

Василий отвлекся от созерцания своих сокровищ в одной из коробочек и повернулся к неподвижному телу.

– Укрыть бы надо гражданина, не ровен час, померзнет, – он оглянулся в поисках спальника, а через мгновение уже заботливо укутывал оцепеневшего Игоря Сергеевича, что-то тихонько бормоча себе под нос. Покончив с этим занятием он снова принялся рыться в бауле, и через несколько минут раскопок раздалось его довольное уханье. С довольным видом он развернулся к приятелю:

– Будешь?

В его руке Павлик увидел аккуратно скрученную папиросу, и после секундных колебаний с согласием кивнул:

– Давай. Сейчас, наверное, лишним точно не будет…

Через мгновение над поляной поплыл пряный запах конопляного дыма. В лесу, как писал классик, стало накурено, и по этой причине следующие полчаса еще и совершенно тихо. Говорить никому не хотелось, да и окружавшая приятелей действительность не подавала поводов для беспокойства. Неподвижный Игорь Сергеевич мирно лежал около костра, а оба оставшихся в живых героя бездумно созерцали из своих кресел яркие отблески пламени, пребывая каждый в своем, недоступном более ни для кого измерении. Павлик снова понемногу клевал носом, и хотя он попробовал было бороться с подступающей дремотой, однако вскоре сдался ей и бесследно растаял в грозной, но при этом невероятно комфортной параллельной реальности.

Из психоделических странствий его выдернул жуткий вопль, прозвучавший, как ему показалось, над самым ухом, а уже мгновение спустя Павлик стоял на ногах, растерянно хлопая глазами и пытаясь определить источник беспокойства. Источник обнаружился легко: типичный московский аллигатор уже не лежал возле костра, а стоял на своих двоих в паре метров от приятелей в несколько напряженной позе, словно бегун на низком старте. Его руки почти касались земли, а широко открытые глаза смотрели куда-то в сторону невидимого в темноте поля. Скоропостижно вернувшийся к суровой действительности Павлик открыл было рот, чтобы что-то там сказать, но кто бы его еще собирался слушать. Игорь Сергеевич с умопомрачительной скоростью рванул к маячившему на краю поляны «Гелендвагену», через секунду хлопнула дверь, взревел мотор, и черная громада внедорожника сорвалась с места, в мгновение ока растаяв в чернильной темноте.

– Еба-а-ать!.. – в голосе Василия звенело неподдельное восхищение. – Ты ж говорил, он не рулит?!

– Лет десять, по-моему, – застывший возле кресла Павлик потрясенно смотрел в ту сторону, где «Летучим Голландцем» исчез во тьме автомобиль, а потом с тихим стоном опустился на траву рядом с Василием и схватился за голову обеими руками, попутно потихоньку раскачиваясь из стороны в сторону.

– А не скажешь, честно говоря… Как стартанул-то, подлец! Без ходовых огней ушел товарищ! Тут сам Шумахер локти бы грыз от зависти!..

– Делать-то что будем? Убьется ведь! – Павлик вскочил, явно намереваясь броситься вдогонку исчезнувшему в ночи хозяину жизни, но железная хватка приятеля купировала его благородный порыв на корню. – Там же и река еще! Точняк, убьется!

Доводы не помогли.

– Не убьется. Сиди спокойно, дорогой товарищ! Я еще ни разу под грибами не видел, чтобы кто-то чем-то убился. Кроме грибов, разумеется. А вот старые таланты проснуться могут. Глядишь, комплекс его этот пропадет…

Павлик бессильно рухнул на кресло, вцепился себе в волосы и снова начал тихонечко раскачиваться, жалобно поскуливая.

– А чего ты паришься-то?

– Ты охренел, что ли? Как это – что паришься?! Его сюда кто привез?! Я привез! Значит мне же теперь за него и отвечать! Увозили кого? Владельца заводов и пароходов увозили, а привезем кого? Очередную жертву психоделического террора? Хорошо еще, если целым и живым останется… А если нет?! А машина его? А Танюша эта, Андрей водитель?.. А тетушка? – Павлик буквально взвыл и снова взвился со своего места, но тут же бессильно обрушился назад, очевидно, осознав бесперспективность затеи. – Это же кранты полные!.. – только и смог выдавить из себя он.

– Да что ты орешь, как баба в критические дни? Ты его что, насильно сюда тащил и грибами пичкал? Товарищ же сам приключений и открытий искал? На кого жаловаться? Вот тебе и приключения, пожалуйста, а там, глядишь, и откроется чего гражданину аллигатору…

– Да какие, в задницу, приключения?! Он проблемы свои решить хотел!

– А откуда ты знаешь, какие у него проблемы? – Василий материализовал в пальцах очередную аккуратную недвусмысленную папироску, жестом предложил ее приятелю, но, не дождавшись ответа, с удовольствием раскурил ее сам.

– Так он же мне сам говорил!

– Да мало ли, кто там кому чего говорил. Люди всякое разное говорят, а потом совсем другое выясняется. И почему это, кстати, жертву психоделического террора?

– А как это еще назвать? – немного успокоившийся Павлик отобрал папиросу у товарища, затянулся и обреченно махнул рукой, словно отпуская разгулявшуюся ситуацию на произвол судьбы и полностью дистанцируясь от участия в происходящем. – Террор и есть, если со стороны посмотреть… Сколько раз себе зарок давал: никого с собой не таскать больше! Помощник хренов!.. От помощи моей – одна разруха у людей в жизни…

– У кого? – Василий вернул себе папиросу, сделал очередную мощную затяжку и аккуратным щелчком отправил остатки косяка в костер.

– А отца Фармазона забыл?

– Охренеть! Тоже мне, нашел жертву террора! – выбравшись из кресла, Василий уже принялся рыскать по поляне, что-то сосредоточенно выглядывая в высокой траве. Через минуту он протянул Павлику термос и кружку, но тот лишь вяло отмахнулся. – Он, кстати, звонил тут на днях. Тобой, между прочим, интересовался: как ты, что ты… А потом опять начал песню петь: у меня, говорит, сейчас как вторая молодость началась! Раньше, говорит, мрак кромешный был один, пока свет не воссиял мне в безднах этих! Спасибо вам еще раз, дорогие граждане, от всей моей измученной души вас благодарю! Каково, а?

– Правильно, а что тебе еще жертва психоделического террора сказать может после того, как ее в бездну уронили? Помнишь, как у Цветаевой: «Уж сколько их упало в эту бездну!» Вот мне периодически кажется, что это она про нас писала, а уж к отцу Иммануилу это со всей определенностью относится.

– Почему?

– По кочану! – раздраженный Павлик подобрал с земли ветку и потихоньку принялся помешивать угли, вызвав к жизни целый сноп искр, праздничным фейерверком взмывший над догорающим костром. – Свет ему воссиял, видите ли, сердешному! Бездны ему открылись! Главное, чтобы эти бездны еще и закрылись вовремя, а вот этого святой отец ни фига пока не понимает! Тетушка мне, знаешь, что по этому поводу говорит?

– Тетушку твою тоже надо сюда. Глядишь, и у нее тоже что-нибудь полезное откроется. Бездна та же, а может, и еще что…

– Не надо.

– Почему?

– Да потому, что если у тетушки что-то там этакое откроется, потом проблемы большие могут начаться.

– У кого?

– Не знаю… Внутренний голос подсказывает, что у всех. А если не у всех, то у очень многих – точно, – Павлик скорбно вздохнул, и оба надолго замолчали.

Василий, похоже, вообще задремал, в то время как его беспокойный приятель время от времени встряхивал головой и настороженно прислушивался к долетавшим со стороны ночного поля звукам: он продолжал пребывать в беспокойстве по поводу судьбы исчезнувшего в ночи хозяина жизни. Затем он встрепенулся и, видимо, что-то вспомнив, подергал товарища за плечо. – Слушай, а что у тебя на поле-то этом было?

– На поле? – Василий зябко поежился и протянул к костру озябшие от предрассветной свежести пальцы. – Да хрен его знает, что там было на поле на этом…

– Не понял?..

– Я сам ничего не понял, честно-то говоря… Я же как ушел от вас, метров пятьсот и прошел всего, а потом сел себе тихонько и сижу. Не поверишь, даже грибов съесть не успел. Развернул сверточек, что ты дал, посмотрел – нет, не хочу. Ну и сижу себе, втыкаю в ночное великолепие. А тут меня реально накрывать начало, как будто я тот сверток не просто приговорить успел, а еще и косяком сдобрил. Кроет – и все тут! Я уж в траву завалиться хотел, а тут – он.

– Кто?!

– Да пес его знает, кто… – Василий снова поежился и придвинулся к самому огню, а потом пожал плечами и посмотрел приятелю прямо в глаза, отчего Павлик внезапно испытал чувство острой, пусть и ничем немотивированной пока ничем конкретным тревоги. – Хрень какая-то из тумана вышла и встала прямо передо мной. Как сгусток какой тумана того самого, только живой… Стоит, собака страшная, и тихонько так качается…

– Охренеть!

– Охренел я потом. В первый момент я обгадиться сразу хотел, одно спасло – неагрессивная штука это была. Не скажешь, что мирная шибко, но и агрессии в ней особо не ощущалось. Так и сидели. Точнее, сидел я, а оно стояло. А потом – как голос тихий у меня в башке: вы какого хрена лысого тут забыли? Я в камень, реально, превратился тогда – сижу, молчу, а оно опять: чего делать-то собрались, вопрошает, граждане-психонавты? Я тогда в ответ: с товарищем одним поработать, мол, приехали. И ведь не словами говорю, а тоже мыслями как бы. Там, говорю, у костра товарищ, а мы типа сопровождающие просто, в помощь. Говорю, а у самого одна мысль: в край рехнулся, раз с туманом в беседы вступать начал. А этот сгусток мне ласково так, как с подъёбкой: «А тебе, сукиному сыну, может быть, вначале самому с собой разобраться не помешает? Тебе-то самому что нужно?» Я сижу молчу… Ни одной же мысли в голове, что мне тут, действительно, нужно!.. Да и вообще, – Василий задумчиво посмотрел на товарища и опять зябко поежился, – я тогда как потерялся напрочь… А ну как, думаю, реально с катушек слетел? Но с другой же стороны – так вот оно! Стоит, качается, сукин сын… А потом будто волна такая по телу прошла… От головы и до пяток до самых. И не поверишь, точно сканером каким-то меня насквозь просветили. И не просто – по телу, а явно по чакрам пробивали. Вначале – копчик, потом – пах, потом сплетение солнечное, ну и дальше по списку… А как до сердца дошло, так и вообще дрожь пробрала, но, благо, страшного-то вроде и нет ничего… Потом – снова голос в башке: бери, мол, мил человек, свой инструмент в руки и давай хуячь в него без передышки. Ты про катализатор меня спросил давеча, а мне эта штуковина так и заявила: «Катализатор вам сейчас нужен! Так что не сомневайся, хреначь от всей души!»

– И?!

– А что – и? Дальше-то ты сам все знаешь… – Василий на мгновение замялся и с сомнением посмотрел на Павлика, а потом махнул рукой и придвинулся к нему, склонившись почти к самому его уху. – Я ни жив, ни мертв, но делать-то не хрена! Вот я бубен взял, ну и дал жару, как товарищ этот велел.

– А он?

– Этот-то? Растаял.

– Как?!

– Да пес его знает, как. С первым ударом и растаял, – Василий потянулся к термосу, плеснул в кружку чаю и с удовольствием сделал несколько глотков, после чего протянул кружку и Павлику. Тот отмахнулся и нетерпеливо кивнул, прося продолжать. – А дальше полный амбец случился. Я, как первый раз по бубну вдарил, у меня внутри будто снаряд взорвался. Причем в самом прямом смысле и взорвался. В самом сердце. Будто вспышка какая-то, а потом вдруг такое… – Василий замолчал, бездумно глядя в костер, потом тряхнул головой и снова посмотрел Павлику прямо в глаза. – Словами не передать… Но я тебе одно скажу: реально сердце в тот момент у меня и взорвалось. Причем так взорвалось, что ничего от меня и не осталось. Как будто до краев вошло в меня что-то, и как исчез я в этом самом, что вошло.

– А что вошло-то?

– Что вошло? – Василий задумчиво посмотрел на товарища и неуверенно пожал плечами. – Любовь… Любовь и вошла, а по-другому тут, наверное, и не скажешь.

– В каком смысле «любовь»?

– В прямом. Я ж говорю, тут по-другому и не скажешь. Как взорвалось в сердце что-то, так враз картинки перед глазами пошли, и все – лица, лица, лица… Родные, родственники всякие, ну а потом уж кого только не было. И не поверишь: кого ни увижу – сердце на части рвется. И не от боли там, не от еще чего-то, а именно что от любви. Ну, пока родня была, там всяко понятно хоть что-то еще было: пусть и спорили когда, ругались, но одно слово – родня. А вот после и вовсе разные персонажи потянулись. И опять не поверишь: каких только засранцев ни вижу, а кроме любви этой, и нет ничего… Потом-то уж совсем неприятные типы замаячили: один кинул меня, второй – еще хуже, а я вместо злобы опять на части рвусь. Вроде как конченные пидоры передо мной, а я люблю – и все!.. Сколько сидел так, не знаю. Ну, в себя пришел, в руках – бубен, этого, туманного, нет, в поле зябко, а тут еще внутри как горит все, вот я к вам потихоньку и пошел.

– Охренеть! – Павлик покрутил головой и начал шарить по карманам в поисках сигарет. Прикурив, он выпустил несколько дымных колец и некоторое время наблюдал, как те медленно и печально тают в предрассветном воздухе, после чего положил руку на плечо неподвижно сидящего Василия. – Слушай, а ведь это анахата у тебя открылась! Точняк, она! Так ты бубен перед грудью поэтому всю дорогу держал?

– Да пес его знает… Может, поэтому, может, нет… Одного хотел – сохранить все это подольше.

– Что – это?

– Чувство…

Василий слез с креслица и улегся рядом с костром на траву, уставившись в заметно посветлевший небосвод. Звезды исчезли, по небу плыли легкие облачка – все предвещало скорый восход.

– Чувство это я сохранить хотел на подольше. Если честно, давай завяжем с разговором этим? Я вообще рассказывать не собирался – уж больно личное это все…

– Давай, – согласился Павлик и направился к своему рюкзачку. Порывшись в нем, он достал небольшой походный котелок и несколько железных коробочек. Присев возле костра, налил в него воды из прихваченной по пути канистры, пристроил его над огнем и стал колдовать с железным баночками, пересыпая что-то из одной в другую и тихо бормоча себе под нос. Получалось вполне в духе прошедшей ночи, то есть в должной степени таинственно.

– Ты что там?..

– Чайку с травками… Будешь?

– Буду, – Василий со вздохом встал с травы и переместился в кресло, поближе к товарищу. – Чудная церемония вышла, как ни крути…

– Чудная, – согласился Павлик, затем привстал, сделал несколько шагов к костру и вдруг замер, вытянув шею и напряженно прислушиваясь к какому-то странному звуку, долетевшему со стороны поля.

– Чу! Слышу пушек звук! – Василий встрепенулся и повернул голову в ту же сторону, а через мгновение щелкнул пальцами и радостно хлопнул в ладоши. – Товарищ аллигатор чешет!

Звук работающего двигателя приближался с каждой секундой, и вскоре из предрассветного сумрака на поляну выскочил до неузнаваемости заляпанный грязью джип. Он резко затормозил, выбросив из-под колес комки дерна, дернулся и затих. Хлопнула дверь, и не успели приятели опомниться, как перед капотом показалась темная фигура. Сделав несколько неуверенных шагов, она с шумом обрушилась на землю.

– Ну вот и все, а ты боялась! – Василий с радостным гоготом хлопнул себя по ляжке, выбрался из кресла и присел рядом с неподвижным телом, которое, разумеется, было Игорем Сергеевичем. – Ну что, живой и здоровый твой Игорь Сергеевич вроде, – он ощупал доставленное не иначе как Провидением туловище и повернулся к застывшему в ступоре Павлику. – Чего стоишь? Иди сюда, поднять надо товарища аллигатора, чего хорошему человеку на земле валяться!..

Павлик с шумом выдохнул, прогоняя оцепенение, и принял деятельное участие в попытках Василия – надо сказать, бесперспективных – привести хозяина жизни в чувство. Ничто в бренном мире не волновало ночного лихача, даже несколько звонких пощечин не вызвали у него ни малейшего отклика.

– На спальник давай перетащим, – Павлик с тревогой прислушался дыханию и облегченно отмахнулся. – Да не, вроде в норме все… Слышишь, дышит как?

Со всем возможным в подобной ситуации почтением приятели шустро определили ночного странника на спальный мешок рядом с костром и уселись на свои места.

– Успокоился теперь?

– Теперь да, – заверил его Павлик, хотя сразу после этих слов подорвался с места и принялся шарить в своем рюкзаке, напрочь игнорируя удивленные взгляды напарника. – Фонарь ведь где-то был!

– На, – Василий извлек из кармана куртки небольшой налобный фонарик. – Совсем забыл про него… А зачем он тебе сейчас? Товарища аллигатора просветить хочешь?

– Машина! – Павлик с зажженным фонарем несколько раз обошел внедорожник, внимательно обследовав покрытый слоем качественной грязи кузов. – Охренеть! Утром виднее будет, но, по-моему, – ни царапины! Ночью!.. Без фар! – он присел напротив Василия и восхищенно покрутил головой. – Это не мистика уже, сударь, а чертовщина натуральная!

– Нормальное явление, – Василий утомленно откинулся в кресле и уставился в костер, пребывая в достойном уважения спокойствии. – Я удивился бы, если б он въехал куда. Ты хоть раз на церемонии несчастные случаи видел?

– Все когда-то случается в первый раз, – философски заметил Павлик, пожимая плечами. Однако он и вправду успокоился и теперь, присев возле котелка, спокойно помешивал в нем веточкой закипающий чай. – Я вот сейчас, знаешь, о чем думаю?

– О чем же?

– Мне вот одно интересно: решил товарищ аллигатор свой вопрос или как? Уж больно ночь у него беспокойная была…

– Пару часов потерпи, – Василий выбрался из кресла и раскатал на траве свой спальник, пристраивая его поближе к догорающему костру.

– А чай?!

– Передумал.

Василий уже закутался, а еще через несколько минут послышалось его ровное и тихое посапывание, и Павлик понял, что остался один. Верхушки деревьев понемногу подсвечивало восходящее солнце, а еще минут через десять оно показалось во всей своей красе, возвестив о начале нового дня. Как по сигналу, заорали всякие лесные и полевые птахи, а ровное сопение типичного московского аллигатора сменил мощный храп. Еще какое-то время Павлик просто пил ароматный чай, прислушивался к звукам наступившего дня и созерцал откровенно магические по красоте узоры в затухающих углях, а потом совершенно незаметно для себя самого и он погрузился в легкую дрему. Он то выныривал на поверхность, цепляясь краешком сознания за детали утреннего пейзажа, то вновь погружался в небытие, пока окончательно не сдался на милость сладкой дремы. Заснул он с тихой и счастливой улыбкой под лучами восходящего над миром солнца.

Когда он открыл глаза, солнце уже вовсю заливало лучами утреннюю поляну. Тело затекло и ныло. В первый момент Павлик вообще не мог сообразить, где он и что с ним. Буквально миг спустя воспоминания о прошедшей ночи обрушились на него, и он, хлопая глазами, начал с кряхтеньем выбираться из кресла, в котором его сморил сон.

– С добрым утром!

Павлик растерянно закрутил головой и тут же обнаружил Игоря Сергеевича, который с улыбкой наблюдал за ним, сидя на стульчике в паре метров от горящего костра. Крепкая фигура хозяина жизни прямо таки лучилась энергией и довольством. Утренний он являл такой разительный контраст с собой вчерашним, потерянным и раздавленным грузом аллигаторских забот, что Павлик на какой-то момент почувствовал легкую зависть, впрочем, через мгновение он тоже широко улыбнулся. Оба поднялись и сделали пару шагов навстречу друг другу.

– Доброе! Ну как вы, Игорь Сергеевич?

– Отлично! Не поверите, молодой человек, но просто отлично! Как будто лет на десять помолодел!

– Почему не поверю? Поверю, – Павлик пожал протянутую руку и начал разминать затекшее тело. – Давно встали?

– Да часа полтора уже. Смотрю, а у вас тут сонное царство! – хозяин жизни кивнул куда-то в сторону, где Павлик и обнаружил тело третьего участника событий. Завернутый с головой в спальный мешок Василий дрых без задних ног метрах в пятнадцати от костра, свернувшись калачиком под стволом здоровенной сосны, рядом с ним стоял аккуратно прислоненный к сосне бубен. – Я уже и по полю прогулялся, и до речки дошел. Все жду, когда вы из царства Морфея выберетесь, расскажете, как все прошло…

– В каком смысле – как прошло?

– Ну, как церемония-то наша?

– Охренеть!.. – Павлик присел на корточки возле костра, с изумлением разглядывая счастливое лицо владельца газет и пароходов, и недоверчиво покрутил головой. – Это вы меня спрашиваете, как все прошло?

– Ну да, вас, конечно.

– Так это я вас спрашивать должен, как оно у вас все прошло!

– Не поверите, молодой человек, но я вообще почти ничего не помню, – Игорь Сергеевич смущенно развел руками, демонстрируя полную беспомощность, и присел на свое место напротив Павлика, немного напряженно глядя на него. – Помните, как в фильме старом? Тут – помню, а тут – не помню!

– Не может быть!..

– Может, – хозяин жизни взял от костра котелок и налил Павлику в кружку дымящегося чая. – В самом деле, Павел, не помню почти ничего.

– Во-о-бще? – на всякий случай по слогам, чтобы было яснее, уточнил озадаченный Павлик.

– Да нет, что-то помню, конечно, – Игорь Сергеевич наморщил лоб и с сомнением уставился в сторону поля, будто собирался подглядеть там подробности прошедшей ночи. – Но, честно говоря, немного. Начало только и помню, если уж руку на сердце положить, как вы говорить любите, так что – на вас вся надежда!..

– Охренеть! – молодой человек покачал головой, постучал по карманам, выискивая пачку сигарет, и, прикурив от веточки, которую неспешно извлек из костра, недоверчиво уставился на хозяина жизни. – Первый раз такое вижу! Вам с какого момента начинать? Вы последнее-то что помните?

– Последнее? – Игорь Сергеевич отхлебнул чая и неопределенно пожал плечами, продолжая с легкой улыбкой смотреть куда-то вдаль, за спину собеседника. – Наверное, как вы Василия в поле выгнали.

– Ага! Помните, значит!

– Помню. До этого момента помню, а потом – как провал какой-то…

– А союзника помните?

– Кого?!

– Как союзник приходил, помните?

– Чей союзник? Куда приходил?

– Понятно, – Павлик удовлетворенно кивнул и, отставив кружку в сторону, посмотрел с легким прищуром. – Ну вы даете, если честно!

– В каком смысле – даю?

– Да в прямом, Игорь Сергеевич! Я думал, такое в принципе забыть невозможно!.. Вы бубен-то хоть Васин помните? Мы у костра сидели, а Вася в поле на бубне играть начал…

– Бубен?.. Точно… Помню! – бизнесмен широко улыбнулся и с облегчением закивал. – Бубен помню. Красиво очень было: ночь, костер, и тут – звуки эти…

– Отлично. А что потом было, помните?

– Потом? – типичный московский аллигатор наморщил лоб, болезненно скривился и некоторое время интенсивно о чем-то размышлял, но вскоре обреченно махнул рукой и со смесью недоумения и надежды уставился на своего молодого наставника. – Нет, Павел… Потом – как провал какой. Яма черная, если хотите…

– Мдя, – Павлик отхлебнул из своей кружки и с интересом изучал старшего товарища, помахивая в воздухе дымящейся сигаретой, как дирижерской палочкой, – интересно у вас память устроена. Такое забыть!

– Да что я забыл-то?

– Вы, Игорь Сергеевич, судя по всему, почти все забыли. Я вот, кстати, эту ночь в век не забуду, за что, между прочим, вам отдельное и большое человеческое спасибо…

– Мне? – хозяин жизни с искренним удивлением посмотрел на Павлика и опять смущенно улыбнулся. – А мне-то за что?

– За все, Игорь Сергеевич. Я такого шоу, честно сказать, давно уже не припомню!

– Да что вы все загадками-то говорите? Что было-то на самом деле? Союзник какой-то, шоу… Вы бы по порядку рассказали, что и как, а?..

– А порядка, Игорь Сергеевич, никакого как раз и не было. Один сплошной беспорядок, – Павлик с улыбкой подмигнул растерянному собеседнику и, не выдержав, громко прыснул. – По порядку, Игорь Сергеевич, слишком долго получится. Но я вам одно скажу: вы вчера тут такой кипиш устроили, что любо-дорого смотреть было!

– Что?! – типичный московский аллигатор с недоверием в упор глядел на своего визави, периодически хмурясь и встряхивая головой. – Что я устроил?!

– Кипиш, как говорят в народе, – Павлик снова прыснул, но потом резко посерьезнел, отставил кружку в сторону и продолжил становившуюся все более увлекательной утреннюю беседу. – Я, честно говоря, думал, что такое в принципе забыть невозможно, а оно вот как, оказывается, выходит… А если серьезно, Игорь Сергеевич, то вы реально вчера форменное шоу нам устроили, безо всяких преувеличений вам говорю. Во-первых, всех союзников окрестных тут собрали…

– Господи! Да что за союзники еще такие?!

– «Союзник», Игорь Сергеевич, – это термин такой. Сущность такая энергетическая. Или, если хотите, другая форма жизни, как многие бы, наверное, сказали. Вот к нам вчера со всей окрестности эти товарищи и пришли…

– Вы шутите, Павел?

– Да какие уж тут шутки… Я вам откровенно заявляю: я хоть многое уже в жизни видел, но такого, как вчера… – Павлик некоторое время помолчал, погрузившись в воспоминания, зябко пожал плечами и немного придвинулся к костру. – Как Вася на бубне играть закончил, так эта хрень к нам с вами и пришла…

– Какая хрень?!

Игорь Сергеевич смотрел на него с плохо скрываемым недоверием, на что Павлик только улыбнулся и покачал головой:

– Да кто ж его знает, какая. Но деревья в лесу, как спички, ломало. Ходило оно, деревья ломало, ругалось на нас всячески…

– Вы надо мной издеваетесь?

– Ни разу, – Павлик отрицательно замотал головой и удивленно пожал плечами. – Ни разу, Игорь Сергеевич! Но вы не парьтесь, если что. Не помните – значит не помните. Хотя вы, наверное, и другого ничего тоже не помните? Что потом было?

– А что потом было?

– Потом вы сами в какую-то хрень превратились. Да мало того – превратились, вы же еще нас с Васей сожрать пытались!

– Я?! Я вас сожрать?!

– Вы, Игорь Сергеевич. Именно вы и превратились. И сожрать именно вы и пытались. Точнее, – Павлик слегка нахмурился, но тут же широко улыбнулся потрясенному собеседнику и даже подмигнул для ободрения, – вас там, разумеется, уже не было. Вы в тот момент, реально непонятно где находились, а на вашем месте какая-то хрень образовалась. Вот… Вы нам с Васей жару и задали: вначале на четвереньках по поляне носились, потом кидаться на нас стали. Не поверите, пришлось поленом вас отгонять, чтобы беды не вышло…

Недоверие смешалось с ужасом, и весь этот микс страстей проступил на враз побледневшем лице Игоря Сергеевича во всей красе, поэтому неудивительно, что он уронил кружку с чаем, хотя даже и не заметил этого.

– Я?! На четвереньках?! На вас кидался?!

– Если коротко совсем, то да. И на четвереньках носились, и кидались. Причем реально кидались, – Павлик с улыбкой покивал головой и, закурив очередную сигарету, успокаивающе положил руку на плечо потрясенному его рассказом хозяину жизни. – Но вы не парьтесь особо, если что… Во-первых, живы все, как видите, во-вторых, вас там реально не было, если уж со всей космической прямотой говорить. Там вместо вас именно что хрень была. Или сущность какая-то, если вам так приятнее…

– Павел, – губы типичного хозяина жизни тряслись, а лицо приобрело совсем неприлично белый цвет, – признайтесь, вы меня разыгрываете сейчас? Это шутка такая, да?

– Да нет, какие уж тут шутки… Как рассказываю, так реально и было все. Вася проснется сейчас – у него спросите.

– Так что было со мной?!

– С вами? – Павлик задумчиво посмотрел на старшего товарища, пребывающего в крайней степени потрясения, и неопределенно пожал плечами. – Да кто же знает, что с вами было-то? Если по науке, Игорь Сергеевич, то сознание вы собственное слишком сильно вчера изменили. Как дон Хуан бы, наверное, сказал, точку сборки свою вы вчера чересчур расшатали. Вот в какие-то животные слои на время и погрузились. Но это, повторюсь, если в теории… А как там на практике дело было, вам, скорее, самому разбираться нужно.

– Так я же не помню вообще ничего почти! – Игорь Сергеевич схватился за голову обеими руками и буквально взвыл, начав раскачиваться на своем креслице. – Это же кошмар какой-то! Сон дурной!

– Да бросьте! – Павлик пренебрежительно махнул рукой, поднял с травы упавшую кружку, налил в нее чаю и почти насильно всучил ее собеседнику. – Вы слишком к сердцу близко-то не принимайте… Вы что думаете, один такой? Не поверите, что народ на церемониях творит иногда! А вы вчера только самую малость и почудили. Если, конечно, поездки вашей этой не считать, – Павлик радостно прищелкнул пальцами и с интересом уставился на ничего не понимающего хозяина жизни. – Как вы на «гелике» в ночь умчались, помните?

– Я?! Куда умчался?! Кто умчался?!

– Вы, Игорь Сергеевич. Если коротко, то вы вначале на четвереньках носились и шороха на нас с Васей навести пытались, потом, как дервиш суфийский, тут кружились под Васин бубен, а потом в «гелик» прыгнули и – с концами.

– Я?! В «гелик»?! – Игоря Сергеевича, похоже, шок отпустил: на лице проступило подобие улыбки, и он подмигнул Павлику. – А я ведь чуть не купился, молодой человек! Ну вы и артист, однако!

– Я артист?! Охренеть! – Павлик восхищенно хлопнул себя по ляжке и смотрел на неуверенно улыбающегося Игоря Сергеевича. – Артистом тут вы сегодня ночью выступали. Такой моноспектакль дали, что любо дорого смотреть было. А если вы думаете, что я шучу… – он перевел взгляд на стоящий на краю поляны «Гелендваген» и радостно хлопнул себя по колену. – Да вы на машину-то гляньте! Грязь, по-вашему, на ней откуда? «Гелик»-то вчера чистехонький был, а теперь что с ним стало?

Игорь Сергеевич стремительно обернулся и уставился на внедорожник, предательски покрытый потеками засохшей грязи до самой крыши. Все вернулось на исходные позиции: улыбка стерлась, лицо снова побледнело.

– Вы что, серьезно все это?

– Конечно, – Павлик кивнул и недоуменно пожал плечами. – На хрена тут выдумывать что-то? Как было, так и говорю. Реально за руль прыгнули и сгинули в ночи. Сколько вас не было, не скажу. Не засекали время, сами понимаете. Извелся я, конечно, пока вас по полям носило, но потом ничего – вернулись целый и здоровый. Как вывалились из машины, так с концами в небытие и провалились. Вот, собственно, ретроспективно я вам весь вечер вчерашний и обрисовал…

– Павел, я больше десяти лет за рулем не сидел!..

– Ну, Игорь Сергеевич, это вам виднее, сколько вы там за чем не сидели, но вчера по вам этого сказать нельзя было. Вася правильно подметил: Шумахер бы локти грыз от зависти! Ночь, вы без фар укатили, и – заметьте! – ни единой же царапины! – Павлик кивнул в сторону автомобиля и ободряюще похлопал потрясенного спутника по колену. – Что вы паритесь-то? Все ж в полном порядке!

– В порядке?! Да то, что вы рассказываете, это же ужас какой-то!

– Ужасов вы не видели еще. Кстати! – Павлик опять с интересом уставился на собеседника. – А вы проблему-то свою решили? Задачу ту свою? С которой разобраться хотели?

– Задачу?.. – Игорь Сергеевич непонимающе смотрел на своего молодого спутника, но уже через мгновение с ним произошла настолько разительная перемена, что Павлик только покачал головой от столь стремительного перепада настроений. На губах типичного московского аллигатора заиграла широкая улыбка, плечи расправились. Казалось, шок от утренних новостей, прошел бесследно, и теперь перед ним снова оказался тот самый, уверенный в себе и окружающем мире владелец всего, что только возможно, каким Павлик и запомнил Игоря Сергеевича по их первой встрече в офисе. Улыбка на губах хозяина жизни стала еще шире, а потом он и вовсе безудержно расхохотался. Озадаченный Павлик не с самым умным видом хлопал глазами, но смех Игоря Сергеевича, неожиданно всепобеждающий и заразительный, увлек его за собой.

– Ну вы даете, Игорь Сергеевич! Эко вас колбасит-то! То в депресняк на ровном месте впадаете, то, извините, ржете, что тот конь! Так что с задачей-то вашей, решили?

– Решил, – московский аллигатор улыбнулся еще шире, хотя до этого момента можно было заподозрить, что подобное невозможно по определению. Однако он быстро сделался серьезен и, выбравшись из креслица, присел на корточки возле потухшего уже костра. Небольшая веточка, которая оказалась у него в руках, в темпе приятной задумчивости вычерчивала узоры на густом слое пепла, покрывающем угли. – Решил я задачу, молодой человек. Точнее, – мимолетная хмурая гримаса на его лице тут же уступила место прежней широкой улыбке, – не было никакой задачи, как выяснилось! Так что и решать ничего не пришлось…

– Да вы что? Как это – не было? Вы же сами вчера сказали!.. Что проблема у вас, что сожрать вас хотят!..

– А это не проблема, как оказалось, – типичный хозяин жизни расплылся в невесть чем порожденной мягкой улыбке, по-прежнему продолжая ворошить веточкой угли, а потом развернулся и подмигнул неподвижному Павлику. – Нет тут никакой проблемы – вот что выяснилось, молодой человек!

– Это как?!!

– Да вот так, – все с той же чудесной и необъяснимой улыбкой Игорь Сергеевич пожал плечами, неторопливо встал и начал медленно расхаживать возле костра. – Я же, как проснулся, смотрю – вы с Василием без задних ног дрыхнете… Ну и, чтобы вас ненароком не потревожить, пошел в поле прогуляться. Вышел, а там – красотища неимоверная! Роса выпала, и каждая росинка, как брильянт маленький, блестит – вся трава усыпана, словно ковер из камней драгоценных под ногами. Постоял я в поле и к речке пошел. Тут метров с семьсот, наверное, не больше. Иду, а голова… – типичный московский аллигатор улыбался теперь немного растерянно. – Не знаю, – он повел широкими плечами, – поверите или нет, но ни одной мысли нет, как будто начисто все веником кто-то вымел! Иду, как ребенок маленький, улыбаюсь… Так и на берег вышел. А речка – чудо! Маленькая, заросшая вся, плотины бобровые на каждом шагу, не речка, одним словом, а затерянный мир из детства. Сел я на берегу, любуюсь на красоту на эту и продолжаю, как дите беззаботное, улыбаться, хотя поводов вроде бы особых и нет. А потом вдруг на меня накатило: все вспомнил! Еще миг назад – ни единой мысли в голове, кроме красоты этой неземной, и – как обрушилось. И решение, что принять надо, и все метания мои – разом тут как тут, словно плотину в голове открыли. И не поверите, – Игорь Сергеевич задумчиво прикусил губу и наморщил лоб, подбирая слова поточнее, – осенило меня! Нет, не осенило даже, – он опять поморщился, пощелкал пальцами, призывая верное слово, – а будто прозрел я мгновенно. Смотрю на речку эту, на хатки бобровые, на берега заросшие да на солнце, что над полем встает, и ни с того ни сего с кристальной ясностью понимаю: а нет никакого вопроса! Ни вопроса нет, ни проблем – ничего нет!.. И решение таким очевидным оказалось, что я чуть не заплакал от собственной глупости!

– Да ну! – Павлик, который и так-то готов был искрить от собственного напряжения, еще сильнее подался вперед, чтобы ненароком не упустить какой-нибудь важной детали. – И какое решение?

– Так очевидно ж все, – типичный хозяин жизни усмехнулся, присел на кресло рядом с потрясенным собеседником и приобнял его за плечи. – Все же очевидно, молодой человек! Настолько очевидно, что я в самом деле в тот момент едва не заплакал!

– Да что очевидно-то?!!

– Очевидно, Павел, что проблема моя из пальца высосанной оказалась. Это, честно говоря, меня и потрясло больше всего поначалу. Понимаете? Речка заросшая, брильянты маленькие в траве под ногами – вот это все настоящее. Трава изумрудная, солнце над головой, поляна наша… Ночь, звезды – вот оно все смысл имеет, а игрушки эти мои, – Игорь Сергеевич скривился в болезненной гримасе и бессильно махнул рукой, будто отгоняя невеселые мысли. – Чушь! Если одним словом ощущения передать.

– Чушь?!! – сраженный такими объяснениями Павлик недоверчиво покачал головой, с сомнением глядя на совсем еще недавно такого типичного хозяина жизни. – А как же банк ваш?.. А газеты эти с пароходами?!.. Как вы будете-то без всего этого?! Вы ж не сможете по-другому!

– Смогу, молодой человек! Еще как смогу, – широкая улыбка озарила лицо типичного московского аллигатора, и он озорно подмигнул Павлику, продолжая обнимать его за плечо. – В тот-то как раз момент, Павел, я и понял, что смогу! И не просто смогу, а даже еще лучше смогу, чем до этого было! Вас, не поверите, вспомнил, как вы мне заманчиво про пляжи песчаные рассказывали, – Игорь Сергеевич коротко хохотнул и снова подмигнул притихшему собеседнику. – И так мне на этот пляж песчаный захотелось, что картина, как перед глазами прямо: море, пальмы, мартини стакан запотевший. А если серьезно, то там, на берегу, как будто морок какой-то с меня спал. Я… как же объяснить-то… Я двоих в себе увидел, пусть и звучит это дико. Не понял, что нас двое, а именно увидел! И пусть оба – это я, но один из них – настоящий, а второй – как фантом какой, призрачный, будто наваждение. Не свел я вас с ума откровениями моими?

– Да нет. Меня, Игорь Сергеевич, с ума свести, в принципе, сложно. А вас я, кстати, очень хорошо сейчас понимаю…

– Ну вот и хорошо…

Беспечный бизнесмен потянулся в кресле, нагнулся и вдруг принялся развязывать шнурки. Кроссовки полетели в сторону, носки – за ними, а он, блаженно улыбаясь, погрузил ноги в густую траву и некоторое время сидел так и щурился, как кот на солнце, иногда вскользь поглядывая на присмиревшего Павлика.

– Хорошо! Господи, как хорошо-то!.. – прошептал он. – Не поверите, молодой человек, но такого счастья я уже лет сто не испытывал… Сейчас вот сижу, смотрю на ноги свои и думаю: чудо-то какое! Понимаю: звучит так, будто я умом тронулся, но чувство именно такое и есть. Ноги, руки, трава, деревья – на что ни взглянешь, а, кроме чуда, и нет ничего. И вроде вещи обыденные, простые, да только вижу я их сейчас абсолютно по-другому. Разницу попросите объяснить – не смогу. Могу одно только сказать: по мне, так будто изменилось что-то в мире. Вроде бы все на своих местах, как и вчера, ан нет! Вот сейчас сижу и ощущаю, какое это счастье – просто быть. Никогда бы не подумал, что от простого бытия такое полное счастье ощутить можно. Не кем-то быть, не чем-то, а просто – быть. Невероятно!..

– Почему же невероятно? Мудрые люди об этом уже которую тысячу лет говорят. А если еще вспомнить, что не всем такое счастье…

– В каком смысле?

– Да в самом прямом, Игорь Сергеевич. Тут же – как кому повезло… Вы вот ноги свои разглядываете, пальцами шевелите, травку шелковую ощущаете и ветерок свежий, а ведь такое счастье – не всем. Многие еще вчера на ноги свои точно с таким же умилением, как и вы сейчас, смотрели, на руки, на родственников своих, на друзей… Смотрели и радовались: вот, дескать, счастье-то какое – и ноги у меня есть, и руки, и родные с близкими! А потом – хлобысь! – и все, каюк. Еще вчера на ноги любовался товарищ да на лица любимые, а сегодня лишь тело бездыханное на столе у гражданина патологоанатома… И радости, заметьте, никакой абсолютно. Ни от рук, ни от ног, ни от солнышка. Но это, Игорь Сергеевич, еще неплохой вариант, как говорится. Такие позитивные товарищи, что от простого созерцания ног своих радость получить могут, – редкость великая. А есть ведь и такие, которых хрен чем обрадуешь по жизни. Такой и к ногам, и к рукам, и к солнышку абсолютно индифферентно относится. Ничего этого гражданина не радует, даже бытие, от которого вы в восхищенье приходите. А что в итоге?

– А что в итоге?

– А в итоге, Игорь Сергеевич, – все то же самое. Тот же самый стол патологоанатома его ждет, если уж вещи своими именами называть. Тут, как ни крути, а итог-то у всех один…

– Да ну вас, молодой человек! Я о прекрасном, а вы?!

– Так я тоже о прекрасном.

– Так что же тут прекрасного-то?! В патологоанатоме?!

– В патологоанатоме ничего прекрасного, конечно, нет, в этой части вы абсолютно правы, – Павлик благодушно покивал и подлил себе остывшего чая. – Только тут ведь не в этом совсем дело… Не в патологоанатоме.

– А в чем?

– А в том, чтобы вещам простым радоваться уметь, пока на тот стол не загремел. Вы, кстати, этот момент сегодня, собственно, и ощутили. Осознали, правильнее сказать. Пережили во всей полноте. Про это дон Хуан говорил постоянно…

– Шутите?

– Отнюдь. Дон Хуан, между прочим, Карлосу постоянно так и говорил: помни, дескать, что все дороги, один пес, на этом столе сойдутся…

– Да бросьте, Павел! Разыгрываете меня.

– Вообще ни разу, Игорь Сергеевич! Утрирую немного – это да. А так там эта мысль красной нитью через все книги и проходит: помни про патологоанатома, сукин сын. Постоянно, причем, помни. И радуйся, пока тебя на его стол не определили. Вот вы пальцами на ногах шевелите, умиляетесь и поверить не можете, что я вас пойму. Однако же я вас очень хорошо понимаю, а дон Хуан, тот бы еще лучше понял, если что… Если, Игорь Сергеевич, вы таким простым вещам радоваться научитесь и еще про патологоанатома постоянно помнить будете, считайте, в шляпе дело!

– И что будет?

– Да кто же его знает, что будет-то?.. Может, просто счастливую жизнь проживете, а может, и человеком знания станете.

– Это еще кто?

– Это долгая история, – Павлик улыбнулся и заинтересованно посмотрел на собеседника. – Слушайте, а вы вот про второго рассказывать начали…

– В смысле?..

– Ну вы же говорили, что как будто двоих себя увидели, помните? Что с этими двоими-то в итоге?

– С ними-то? С ними все в порядке, Павел. В том смысле, что один из них настоящий только я и есть, а второй, как и сказал, – фантом. Там, на берегу, я отчетливо это увидел. Или осознал, как вы это называть изволите. Так, наверное, точнее будет ощущения мои передать. И тогда меня прямо осенило: мне настоящему весь этот цирк давно уже не нужен! Мне не нужен, а вот тому второму, ему-то все это ой как нужно! Более того – ему никогда ничего не хватит. Ему, которого и нет-то, по сути, ему всегда и всего мало будет! Денег, встреч, решений, знакомств, связей… Машины, женщины, рестораны, страны далекие – все-все-все, что только себе представить можно… Вот этому второму сколько ни дай, а результат-то один будет – еще хочу! Я, значит, на берегу заросшем сижу и понимаю, что меня, ну того, который настоящий, давно уже вперед именно этот фантом гонит! Теми своими «Давай, давай, давай!!!» Одно ему давай, второе, третье… А итог, как я сказал, один: сколько чего этому типу ни дай – ему по-прежнему чего-то да не хватает. Ну и по кругу – снова-здорово. Вот как увидел я этих двоих, так окончательно все на свои места и встало. И проблема та, от которой вчера еще в бараний рог меня страх и злоба крутили, просто – фьюить! – ис-чез-ла! Да и не было, собственно, проблемы-то никакой, как на поверку вышло. Я же не утрирую, когда говорю, что реально чуть не заплакал тогда – до того все очевидно и просто… Я так и сказал вам: как морок какой с меня спал. Как будто околдовал меня кто, а оно в один момент возьми и исчезни, колдовство это!.. Или просто силу потеряло. Вот избитая же фраза: «Как белка в колесе крутится»! Сколько раз за жизнь повторяешь ее бездумно! А в один момент вдруг – хлоп! – и остановилось колесо по какой-то там причине… И только тогда ты видеть и понимать начинаешь, что до этого мига ты не то что не видел ничего и не понимал, а даже шанса такого у тебя с самого рождения попросту не было! Нет у белки никакого шанса, пока колесо это чертово крутится. Но стоило остановиться ему на малюсенькую секундочку – глаза враз открылись! И такое видеть и понимать начинаешь, что хоть плачь, хоть смейся… – Игорь Сергеевич махнул рукой и надолго замолчал.

– Да-а-а… – Павлик первым не выдержал и нарушил тишину, с изрядной долей удивления поглядывая на широкую улыбку невозмутимого хозяина жизни, – крепко вас, однако, зацепило!.. И что теперь?

– А что теперь? – Игорь Сергеевич беззаботно пожал плечами и с усмешкой посмотрел на циферблат хронометра на запястье. – Через пару часов наберут меня товарищи – скажу, чтобы документы по сделке готовили. Пусть с юристами разбираются, формальности утрясают. Чем скорее готово все будет, тем лучше. Подпишу бумаги – и амба! Финита ля комедия, как говорится.

– И куда вы тогда?

– Да хоть куда, молодой человек! Денег, если в унитаз их сознательно не спускать, мне и близким моим до конца этой жизни с запасом хватит, благо, и так вроде бы все необходимое имеется. А если вы о том, чем я заниматься намерен, то я вам со всей вашей же космической прямотой и скажу, – типичный аллигатор озорно подмигнул своему спутнику и счастливо рассмеялся, – а понятия не имею! И прошу отметить, что я вам абсолютно искренне говорю: меня сей вопрос теперь ну совершенно не заботит! Придет время – посмотрим, а пока… – Игорь Сергеевич выбрался из кресла и прошелся по траве, аккуратно погружая ноги в разноцветный травяной ковер и продолжая счастливо улыбаться. – А пока суть да дело, вашим же советом воспользуюсь…

– Каким это?

– А тем, который вы мне в офисе еще дали, молодой человек! На самолет – и в теплые края!.. На месяц, на два, на три… Не знаю еще… Да уж там видно будет, что да как…

В наступившем после его откровения безмолвии Игорь Сергеевич все так же медленно и с наслаждением расхаживал по поляне. Павлик сидел в кресле и просто наблюдал за типичным хозяином жизни, с лица которого не сходила широкая улыбка, и сам невольно улыбался, периодически недоверчиво вскидывая голову и пожимая плечами, словно он никак не мог принять внезапную метаморфозу, приключившуюся со старшим товарищем. Потом, видимо что-то вспомнив, он неожиданно звонко хлопнул себя по лбу.

– Слушайте, Игорь Сергеевич, а что с пирамидой той вашей? Со снами своими вы разобрались?

– Надо же! – типичный московский аллигатор присел напротив и озадаченно покачал головой. – Удивительно, что вы сейчас об этом спросили.

– Почему удивительно?

– Да я как раз об этом размышлял, когда вы проснулись.

– И что? Выяснили, что пирамида та значит?

– А это, Павел, самым простым оказалось.

– Да ну! И к чему сон вам этот был? Что это за пирамида-то в итоге?

– Если коротко, молодой человек, то это мир наш.

– Не понял?..

– А что тут понимать-то, Павел? Все настолько предельно очевидно, что и понимать нечего.

– А все-таки?

– Мир, который мы тут построили, – пирамида и есть, Павел. Самая настоящая пирамида. Если вашей терминологией пользоваться, то пирамида та, из сна моего, – просто символ. Неустойчивый мир наш. Во всем, заметьте, неустойчивый. За что ни возьмись – от семьи до государственного устройства, а про финансовую систему я даже говорить не буду, – Игорь Сергеевич на миг скривился, словно испытав приступ острой боли, – сам причастен. И пирамида эта то и дело обрушиться норовит. Все наши войны, кризисы, конфликты – это же все и есть попытки наши пирамиду удержать, несмотря ни на что удержать, что особенно важно! Пусть и шансов нет на то, что устоит она, а мы ведь все равно сохранить этот порядок любой ценой хотим. Вот вам, молодой человек, и объяснение сну моему. Видимо, знает каждый подспудно, что что-то не так мы делаем, что-то не то строим. Но и страх, наверное, в каждом из нас сидит, и нет знания, как правильно надо делать. Вот это самое незнание вкупе со страхом и заставляют нас всяческие подпорки расставлять, чтобы сохранить понятность и известность привычные. Отсюда – и конфликт. Я ведь как раз и размышлял на этим: сколько раз я лично именно так и поступал во всем… За что ни возьмись: отношения, бизнес – а модель-то одна! Опять же, это будто морок злой, колдовство: вроде бы и понимаешь где-то глубоко внутри, что что-то тут не так и откровенный изъян во всем этом имеется, но что-то заставляет ведь по старой и проторенной дороге идти! Да и ситуация сегодняшняя – лучшее тому подтверждение. Я же боль и страх от неизвестности испытываю, получается – от непонимания, как теперь будет все, если привычное и знакомое отдать придется. У меня же все как по часам: офис, встречи, обеды, ужины, переговоры… А без них – что? Пустота? Неизвестность? Вот я, как клещ весенний, и вцепился в понятность и определенность драгоценные, прости господи! Хотя и сам прекрасно понимаю, что удержать в такой ситуации ничего не получится. Конфликт этот мой, он же не только из пальца высосан, но еще и мной же самим и создан, а если еще точнее, то тем вторым мной, которого я на берегу увидел. Тем самым вторым, который, по сути, и не реальный вовсе, а так, фантом, призрак! Вот и получается, что настоящий я с легкостью все отпустить могу и – более того! – сам этого давно хочу, как вот только что выяснилось! А подпорки разные под пирамиду мой фантом ставит, которому неизвестность любая – что нож под горло… Вот вам и ответ, молодой человек, что за сон это да к чему пирамида мне та снилась. Видно, что-то во мне самом до меня же достучаться и пыталось через сны, а я… – типичный московский аллигатор с неистребляемой в это утро улыбкой махнул рукой и присел на кресло, обняв притихшего Павлика за плечи, – а я все, как дурачок деревенский, в мираж всеми руками и ногами вцепился. Вот, собственно, все, что я по поводу той пирамиды думаю. Ну а вы что скажете?

– Охренеть, Игорь Сергеевич, вот и все, что я по этому поводу сказать могу!

– В каком это смысле – охренеть?

– В прямом, – Павлик пожал плечами, сорвал травинку и принялся ее жевать, задумчиво глядя в загадочное никуда. – В прямом смысле этого слова – охренеть, Игорь Сергеевич! И ни в каком другом… Я сейчас, знаете, о чем думаю?

– Понятия не имею.

– Везунчик вы, вот что я вам доложу. Я много чего в своей жизни видел, но чтобы так через церемонию пройти с первого раза – это редкость большая. Не большая даже, а огромная…

– Не совсем вас понял, признаться. Для меня же церемонии и не было почти… Все, что помню, – бубен Василия. И что значит «прошел»? Я же ничего особенного и не видел: ни союзников, ни миров, про которые вы твердили, ни прошлых жизней. В чем мой проход через церемонию заключается-то?

– Это я виноват, – Павлик усмехнулся, встал с кресла и начал собирать свой рюкзак, поглядывая на озадаченного хозяина жизни. – Правильно, я же вам все про непознанное задвигал, про чудеса всякие, вот вы меня и поняли превратно.

– Ну, в общем, да… Я, собственно, так и понял, что вам этой реальности мало, вот вы что-то другое и ищете. Вы же сами говорили: расширить границы сознания, тайны какие-то познать, разве не так?..

– Так, – Павлик сосредоточенно наморщил лоб, пощелкал пальцами, словно пытался поймать ускользающую мысль, но потом страдальчески скривился от явно неудачных попыток и с тяжким вздохом уселся на траву напротив удивленного поворотом разговора собеседника. – С одной стороны, так, а с другой – ровным счетом наоборот.

– Не понял я вас, молодой человек, – Игорь Сергеевич пожал плечами и принялся натягивать на ноги кроссовки. – Вы сами-то не запутались еще? Вы ж сами себе, получается, противоречите….

– Ни разу, Игорь Сергеевич. Нет никакого противоречия, если разобраться в этом вопросе. Я, действительно, с панталыку вас сбил эзотерикой этой дешевой: миры, союзники, чудеса…

Павлик горько вздохнул, вытащил из кармана сигареты и защелкал зажигалкой, которая то ли подмокла, то ли просто закончилась, но на его потуги реагировать никак не собиралась. Чертыхнувшись, он засунул негодный ни к чему больше девайс в карман и попробовал раздуть уже почти затухший костер. Прикурив от уголька, он с удовольствием затянулся и задумчиво посмотрел на своего спутника.

– Я вам, знаете, что скажу? Вы вот прямо сейчас такой вопрос глобальный на голубом глазу подняли, что можно не книгу одну написать, а библиотеку целую, чтобы правильно положение дел осветить. Я вам даже больше скажу: как раз тут для многих самый главный подвох и кроется.

– Вы сейчас кого имеете в виду?

– Искателей, Игорь Сергеевич. Искателей я имею в виду, точно таких же, как я сам и Василий, – Павлик кивнул в сторону сладко посапывающего под сосной приятеля. – Подвох, кстати сказать, тут – только для искателей, имейте в виду. Для большинства – никакого подвоха и в помине нет. Большинство же на стол товарища патологоанатома семимильными шагами спешит и по пути разными сложными вопросами себя не мучает. Для большинства нормальных людей, Игорь Сергеевич, только эта гонка и существует, которая от рождения да самой смерти длится, то самое колесо, про которое вы упомянули. Так и есть ведь в действительности: пока крутится колесо это, ни задуматься ни о чем нельзя, ни соскочить тем более. Даже времени нет вопросы себе задать: а кто крутится в этом колесе, собственно? И на фига он в нем крутится? Почему так именно крутится, а не каким-то другим способом? Вопросов много, а ответов – нет. Да и ни времени нет у людей вопросы себе такие задавать, ни желания особого. Но встречаются и исключения, конечно. Искатели так называемые. Меня как пример взять можно. Я же после первой церемонии отчего покой потерял? Да от того, что мир мой маленький и уютный в одночасье в пропасть бездонную рухнул. Рушиться он, конечно, чуть раньше начал, когда сны те мои начались, но после церемонии уж все с концами накрылось. Ну а дальше – понятно. Темперамент, любопытство свою роль сыграли – куда ж без этих друзей верных моих? Авантюризм опять же врожденный, он тоже участвовал. Но итог-то один. Как в омут с головой кинулся в пространства новые. А сколько времени прошло, прежде чем я подвох какой-то чувствовать во всем этом начал, не поверите! А вам, Игорь Сергеевич, самые главные тайны с первого раза, как на блюдечке, показали. Пусть и не поняли вы почти ничего, не осознали еще до конца, что произошло с вами, но суть-то от этого не меняется!

– Не понял вас, Павел. Какие тайны? Чего главного я не понял? Вы с пятого на десятое скачете, как сайгак, уж извините… За метаниями мысли вашей уследить не то чтобы непросто, а невозможно!

– Возможно, – на губах Павлика расцвела широкая улыбка. – Возможно, так и есть, – он улыбнулся еще шире, после чего стянул с себя футболку и завалился на траву, с легким прищуром уставившись в бездонную высь. Некоторое время он молчал, будто забыл обо всем, а потом, рывком выбросив тело из густой травы, присел на корточки прямо напротив озадаченного его поведением и речами собеседника. – Так и есть, наверное, Игорь Сергеевич, как вы говорите. Сложно меня понять, мысли мечутся и скачут, правы вы. Но если коротко, то я вам так скажу: как мне мыслится, в мире этом только две тайны стоящие и есть, и вам сегодня к обеим прикоснуться удалось, пусть и на миг короткий…

– Да что за тайны? Что вы все загадками говорите?

– Никаких загадок, Игорь Сергеевич!.. Я же вам по дороге сюда еще все объяснил, и вы даже сами со мной согласиться изволили. Я сейчас про бессмертие говорю, к которому вы сегодня приобщиться смогли…

– Я?! К бессмертию?

– Вы, – Павлик утверждающе кивнул и помахал рукой, прося собеседника проявить еще немножко спокойствия и терпения. – Именно вы и именно к бессмертию. К нему самому вы и прикоснулись, когда в себе тех двоих ощутили. Один, по вашим словам, – настоящий, а второй – фантом, так ведь?

– Ну, в общем-то, да. Так это и ощущалось тогда…

– А что такое «настоящий вы»? И кто тогда тот второй, которого вы фантомом и призраком ощутили? Можете объяснить?

– Настоящий я? – Игорь Сергеевич нахмурился, лоб наморщил и стал сосредоточенно размышлять, прищелкивая пальцами, но вскоре развел руками в знак полной беспомощности. – Пожалуй, не смогу я ощущения те описать внятно. Это было как чувство какое-то, переживание… Слова сложно подобрать…

– Конечно, сложно. Но вы и не парьтесь на это особо. Здесь переживание важнее, а объяснения, – Павлик пренебрежительно махнул рукой и подмигнул. – Но и про второго вы мне тоже объяснить не сможете ничего, верно же? Про того, который фантом? Так? Если долго голову вам не морочить экивоками, то вы сегодня свою истинную и бессмертную сущность осознали. А заодно и тюремщика своего главного увидели.

– Тюремщика?!

– Именно, Игорь Сергеевич. По-другому и не скажешь. Христианский схоласт бы, наверное, объяснил, что это вы душу собственную осознали, а заодно Лукавого увидели. А если еще точнее выражаться, то это душа ваша сегодня сама себя осознала, и от этого осознавания вы тот самый кайф неимоверный и испытали. Суть же кайфа пресловутого проста до невозможности. Тот самый вы, который настоящий, – это же и есть свидетель тот, про которого я вам по дороге сюда рассказывал, помните? Тот самый, что за гранью и жизни, и смерти находится. А природа этого свидетеля суть вечное блаженство и свобода. Безо всяких, что характерно, дополнительных условий мелким шрифтом, а просто – блаженство и свобода по праву рождения. И как только этот самый свидетель себя самого осознает, ему по фигу уже, от чего кайф ловить. Ноги, капельки росы на траве, солнце, что над лесом встает, хатки бобровые – все священным и драгоценным видится. А если глубже еще копнуть, то и вовсе не в окружающем дело, а во внутреннем ощущении свободы! Но ведь причина должна быть, почему вы раньше в себе этих двоих не замечали, да? Так вот вам и причина ваша – тот самый второй, который вас, по вашим собственным же словам, в гонку безумную и впутывал. Тот самый Лукавый, который вечного свидетеля в тюрьме всю дорогу держал…

– В каком смысле?

– В прямом. В самом что ни на есть прямом смысле… Вы же свидетеля этого почему никогда ощутить не могли? Да потому, что всю дорогу только этого второго и видели. Это эго ваше, Игорь Сергеевич, как некоторые товарищи бы сказали. Ну или, если хотите, личность, психика ваша. Я же вам устройство человека объяснял уже, если что. Человека как здание представить себе можно. Внизу, ясно дело, – тело физическое, над ним – психика. А что такое психика? Эмоции ваши, память, мысли – вот что она такое. Но ведь еще кто-то нужен, чтобы эмоции переживать и мысли думать? Субъект сознания, так сказать. Вот и механизм, при помощи которого тюрьма эта существует: свидетель всю дорогу за мыслями и переживаниями наблюдает, и до такой степени уже сжился с ними, ушел, что называется, в процесс с головой, что отделить себя от переживаемого больше не может. Забыл свидетель про себя начисто, растворился в мыслях и чувствах. Слился с эго в радостном экстазе, если хотите. А как только произошло слияние это порочное, считайте, все – каюк свидетелю! Он же про вечную природу свою не помнит больше, а мыслями и телом себя уже искренне считает. И с мыслями, и с чувствами, и с переживаниями себя вечный свидетель накрепко отождествил, и в этом знаке равенства засада основная и скрыта. Какая, спросите? Элементарно! И тело, и мысли, и чувства – это же все скоротечное очень. Конечное, я бы даже сказал. Любая мысль, любое чувство, про тело я даже упоминать не буду, – все они и начало, и конец имеют, как любому разумному существу понятно. Вот и прикиньте, что у нас с вами в итоге выходит. А выходит у нас, Игорь Сергеевич, что некто вечный, чья природа есть кайф и блаженство, себя вдруг конечным и ограниченным считать начинает. Сливается свидетель с мыслями и чувствами, и все – бинго! Захлопнулась ловушка в миг. Но это, между нами, мальчиками, говоря, – еще одна сторона медали только. Одна часть проблемы, если хотите. Имеется и вторая, и ее я, руку на сердце положа, самой главной считаю. То, что забыл свидетель про природу свою вечную, – полбеды, ладно. Но у свидетеля же и контроля над мыслями и чувствами никакого отныне нет! Почему? Опять все просто до невозможности. Чтобы мысли и чувства собственные контролировать, нужно как бы над ними находиться, а не отождествляться с ними полностью и без остатка. А раз свидетель растворился в мыслях да в чувствах в беспамятстве, то откуда теперь хоть какой-нибудь контроль возьмется? Вы этот момент интуитивно уловить сумели, пусть и объяснить сами толком ничего не можете. Вы же мне так и сказали: этот второй, который и не существует вовсе, он меня, дескать, всю дорогу в блудняк всякий и тащит! Ему, мол, второму этому, всего мало и всего не хватает, разве не так?

– Так, – Игорь Сергеевич нахмурился и утвердительно кивнул. – Я так это и ощущал в тот момент.

– Конечно. Я же говорю: подарок вы получили. Вы сегодня весь механизм увидели, как вечного странника по жизни кривым галопом не пойми кто несет. Вы второго, которого фантомом назвали, почему нереальным ощутили, как сами-то думаете? Молчите? А я вам скажу: да потому, что разный он все время, этот второй. Это же мысли просто, ощущения, чувства, которые вечный свидетель наблюдает! А мысли и чувства меняются каждую секунду! Вот вы сей конфликт и ощутили во всей его красе и полноте. То вам бороться нужно, то сдаться, то свершений новых хочется, то отдых вам подавай, сейчас готовы послать все к чертовой матери и на острова слинять, а через минуту – опять биться до последней капли крови желанием воспылаете. И вы, настоящий который, к гонке этой безумной такими ремнями привязаны, что ни на миг осознать не можете, что тут в действительности-то происходит. Вот это, Игорь Сергеевич, и есть судьба обычных и нормальных людей, которые от самого рождения до гробовой доски в этом спектакле участвуют. Свидетель спит, в мыслях и чувствах он растворился со всей самоотдачей космической, контроля над мыслями и чувствами у него – ноль, а стол товарища патологоанатома все ближе. И ужас – все сильнее от перспективы конца неминуемого, еще и непонимание копится, отчего-де в жизни моей ни радости нету, ни покоя…

– Подождите! – напряженно слушавший тираду хозяин жизни вскочил с креслица и теперь взволнованно расхаживал по поляне. – По-вашему, выходит, что мой ум – враг мой? Мне что же теперь от ума своего отказаться?! Это что же в итоге получится?!

– В итоге, Игорь Сергеевич, вы от ума никак отказаться не сможете. Ни от ума, ни от чувств, – Павлик вздохнул и снова лег на спину, заложил руки под голову и, блаженно щурясь, подставил лицо набирающему силу солнцу. – Почему, спросите? Да потому, что вы как Игорь Сергеевич только вместе с этим самым умом и появляетесь, если фактам в глаза смотреть. Мысли и эмоции – это ведь и есть психика ваша, личность, если хотите. А без психики какой опыт бытия может быть? Правильно, никакого. И тут мы опять к ключевому вопросу подходим: зачем нужно это все?

– Что значит – зачем нужно это все? Что «это»?

– Жизнь я имею в виду, – Павлик с улыбкой вскочил на ноги и тоже начал неторопливо кружить по поляне. – Ключевой вопрос-то тут один, по сути: зачем в принципе жизнь существует? Какая цель у нее? Какие задачи тут перед кем стоят, что делать нужно, к чему прийти? И конечно: а кто живет-то тут, собственно? Ну а вы сегодня и настоящего себя ощутить смогли, того, кто опыт бытия получает, и весь механизм во всей его красе увидеть сподобились. Вот это, Игорь Сергеевич, мне самым дорогим и видится, если руку на сердце положить. Если вы реально поняли, что вас всю дорогу призрачный фантом по жизни кривыми тропками водит, если ощутили этого фантома во всей его нелицеприятной и коварной полноте, считайте, дело сделано! И конечно, ум – не враг вовсе, как вы вдруг предположить решились. Но и другом бы я называть его не спешил, – Павлик хитро улыбнулся и шутовски развел руками. – Ум, Игорь Сергеевич, – это инструмент всего-навсего, если вещи своими именами называть. Инструмент, при помощи которого вечный скиталец в воплощении очередном опыт бытия получает. Поэтому и отказаться от ума – анриал. Здесь же вопрос не в том, другом ум считать или врагом. Важнее определить, кто кем рулит, знаете ли. Если ум свидетелем вечным рулит – пиши пропало всей обедне, если свидетель собственный ум контролирует – вот тогда-то настоящие чудеса в жизнь и приходят. Ваш пример, кстати, – лучше некуда, хоть в хрестоматии вставляй. Если бы не церемония да не прозрения ваши утренние, разве б вы увидели фантома этого? Да нет, конечно! Вот сами и прикиньте, чем бы у вас все обернулось? Правильно: к битве очередной бы дело свелось, к мукам и страданиям да к гонке безумной! Но как только вы этих двоих разделить сумели – вот вам и свобода выбора налицо. А стоило появиться свободе этой, так вам все и самому очевидно стало: не нужен сценарий такой для счастья. Давно, кстати, уже не нужен, а вы все по привычке, как во сне, на очередной штурм жизненной твердыни идете. Пока не прозрели, будто на автопилоте шли, зато теперь все дороги перед вами открыты, все пути… А если вещи своими именами называть, так вы только сейчас хозяином своей судьбы становитесь! Еще вчера за вас эти вопросы фантом тот решал, а сегодня у вас шанс появляется в собственные руки штурвал взять, самостоятельно начать судьбу свою выстраивать. Вот именно это, Игорь Сергеевич, я главной драгоценностью и считаю. Именно это, а вовсе не бессмертие тут главный приз! Бессмертие у всех и так имеется, пусть никто почти об этом и не догадывается до поры до времени. По праву рождения все мы тут бессмертны. Но быть бессмертным дураком, которого не пойми кто и не пойми как всю вечность через дебри непролазные тащит, не приведи господи! Нет в таком путешествии радости. Счастья нет, ощущения полноты от жизни – ничего подобного в этом путешествии нет, да и быть не может. Зато страх ого-го как есть! В достатке и избытке, сами знаете же. Страх смерти, страх неудачи, страх потери и разочарования… И еще миллион разных – больших и маленьких – страхов и страшочков нас на каждом шагу поджидает. А путь к свободе во все времена один… Тот самый, что вы сегодня и проделали, собственно говоря. Осознать свою истинную природу, как товарищи восточные бы выразились, центр свой настоящий ощутить и пережить. Истинное Я свое прочувствовать. Восторг испытать неописуемый, а заодно и тюремщика персонального увидеть, который всю дорогу рулит и помыкает вами. Увидеть и освободиться враз от власти его! – Павлик улыбнулся и еще раз подмигнул застывшему напротив него хозяину жизни, хотя тут же не выдержал и расхохотался. – Ну и вид у вас, Игорь Сергеевич!

– А что не так?

– Да озадаченный вы какой-то слишком. Только что счастьем и довольством лучились, а теперь опять в грусть-тоску впадаете…

– Да нет, – типичный хозяин жизни задумчиво посмотрел в ответ и даже улыбнулся самыми кончиками губ. – Не загрустил я, но озадачить вы меня озадачили. Ну осознал я себя настоящего, фантома увидел, и что теперь? Теперь, по-вашему, у меня – и бессмертие, и свобода? А что с ними дальше-то делать?

Павлик согнулся от хохота. Потревоженный Василий завозился в спальном мешке и что-то жалобно промычал во сне, наверное, протестуя против такого бесцеремонного нарушения его утреннего покоя. Игорь Сергеевич с некоторой оторопью наблюдал за внезапным приступом веселья и удивленно покачивал головой. Отсмеявшись, Павлик широко развел руки в стороны, и хотя сиять и лицом, и ясными глазами он не перестал, но принялся с недоверием разглядывать стоящего перед ним озадаченного получателя ценных экспириенсов.

– Ну вы даете, Игорь Сергеевич! Бессмертие и свобода у вас есть? – он коротко хохотнул, однако быстро стал сама серьезность и насильно усадил собеседника в кресло, а сам присел рядом на корточки. – Собираться нам, наверное, пора, но напоследок я вам так скажу. У вас, конечно, и бессмертие, и свобода есть, но это только одна сторона медали, если фактам упрямым в глаза смотреть. У вас как у свидетеля все имеется, причем без условий и по праву рождения. Вопрос один только: что вы со всем этим распрекрасным знанием делать будете, когда жизнь на круги своя вернется? Что останется от свободы с бессмертием, когда жизнь на свои рельсы привычные снова встанет?

– В каком смысле «на рельсы привычные встанет»?

– В самом что ни на есть прямом, как бы сейчас для вас это грустно ни прозвучало. Вы что, думаете, что теперь оно все так и будет у вас: кайф вечный, чувство счастья беспричинного? Вы что, правда решили, что это навсегда отныне с вами останется?

– Признаться, да, – сконфуженный Игорь Сергеевич повел плечами и неуверенно посмотрел на сидящего напротив Павлика. – А что, разве нет?

– Конечно, нет. То, что с вами сейчас творится, – это шлейф, Игорь Сергеевич. У нас на сленге так называется это, у искателей-визионеров. Переживания нет уже, а шлейф пока остается – вот так это выглядит. Переживание и свобода на берегу заросшем остались, а фантом штурвал опять в свои руки взял. Только тут момент очень тонкий есть, во всей истории этой. На смену одному фантому другой пришел – вот и вся разница, если вы упрямым фактам в глаза посмотрите. Один фантом биться за добро аллигаторское хотел, второй – бросить все на хрен и в дальние страны отправиться намеревается, но суть-то у них одна! Закончилось переживание ваше, пусть вы и сами этого заметить не сумели. Нет больше счастья беспричинного, нет того ощущения свободы невероятной и безграничной. Так что, на ваш вопрос отвечая, так скажу: у вас, разумеется, и свобода останется, и бессмертие, но только в потенции! В теории вопроса, так сказать, у вас все это теперь будет. А если серьезно, то я вам товарища Гете сейчас процитирую, который в суть вещей очень тонко проник: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой!» – Павлик подмигнул хозяину жизни, который как-то вдруг резко осунулся и погрустнел. – Не переживайте! Это естественный ход вещей и явлений, как Лао Цзы говорил…

– Жестко, – Игорь Сергеевич, не глядя на Павлика, покачал головой. Его крепкая спина ссутулилась, плечи повисли. – Жестко, – повторил он, по-прежнему не поднимая глаз на своего напарника, – а ведь я и не заметил ничего…

– Никто не замечает, Игорь Сергеевич, – Павлик присел рядом и обнял его за плечи. – Вы не расстраивайтесь самое главное! Вы, между прочим, большой молодец! Просто огромный! Вы же сразу все уловили, а многие бы и не поняли ничего толком. А то, что все в прошлом осталось, так это вполне естественно и нормально. Если бы одной церемонией можно было бы весь мусор из нас вытрясти, это, извините, уже какое-то чудо было бы. Да и потом, вы сами подумайте: многим за всю жизнь не пережить и не испытать такого, к чему вы прикоснуться сегодня смогли, так что повода для расстройства нет. Наоборот – стимул налицо! Для вас же теперь не абстракция пустая – свобода, так что вам – и карты в руки. Было бы желание только ваше вперед двигаться, не соскочить бы вам по привычке в колею прежнюю. А то сядем сейчас в машину, позвонят товарищи ваши, а вы им такой: а подите-ка вы прочь, господа, и игрушки мои мне самому нужны!

– Ну это вряд ли, – расцвел Игорь Сергеевич широкой улыбкой. Плечи он уже расправил, во всем облике засквозили скрытая сила и энергия. – Что-что, а вот это точно вряд ли!

– Ну и славненько, – Павлик с улыбкой кивнул и постучал пальцем по запястью. – Сколько там на ваших командирских натикало?

– Полдень, молодой человек!

– Засиделись… Пора Васю будить и собираться…

– Уже…

Обернувшись на голос, Павлик увидел сонного своего приятеля, совершавшего странные телодвижения в попытках вырваться из цепких объятий опутавшего его спальника. Через несколько минут ему удалось одержать победу в этой нелегкой борьбе, и он с кряхтеньем и вздохами взгромоздился на креслице, недоверчиво оглядывая окружающий мир, широко зевая и потягиваясь всем телом. С виду Василий был помят и заспан, но на лице его, как ни странно, проступала безмятежность, словно внутреннее его мироощущение никак не затронули внешние физические проявления.

– Доброе утро, молодой человек! – Игорь Сергеевич с улыбкой наблюдал за гримасами приходящего в себя третьего участника митоты. – Как спалось?

– И вам не хворать, – Василий выбрался из кресла и принялся вращать руками, потом сделал несколько приседаний, с хрустом потянулся и встряхнулся, как собака, вылезшая из воды, окончательно удаляя из себя таким вот кардинальным способом остатки сна. – Все живы?

– И живы, и здоровы, – типичный хозяин жизни уже возился со своим рюкзачком. – Поблагодарить вас хотел, молодой человек. Бубен ваш волшебный до сих пор забыть не могу!

– Всегда пожалуйста, – Василий кивнул и начал расхаживать по поляне, склонив голову набок. Он словно прислушивался к чему-то внутри себя, улыбался, задумчиво хмурился и снова улыбался. Потом присел на траву возле своего баула и с отсутствующим видом уставился на ствол ближайшей сосны. Павлик с интересом наблюдал за ним, но долго не выдержал и постучал пальцем по запястью, привлекая внимание погруженного в глубокие раздумья приятеля.

– Спиноза хренов! Вещи давай собирай, выдвигаться пора. Двенадцать уже, пока соберемся, пока доедем. Город-герой заждался, если что…

– Город-герой? – Василий с усилием оторвался от созерцания сосны и непонимающе уставился на Павлика. – Зачем?

– Ты не проснулся еще, что ли? Что значит – зачем? Собираться пора, приедем к вечеру только.

– Ну и собирайтесь, – великодушно разрешил Павлику приятель и снова невидящим взором воззрился в пространство перед собой. – Кто вам мешает-то?

– Что значит – собирайтесь?! А ты что, остаешься, что ли?

– Остаюсь, – Василий согласно кивнул и задумчиво покрутил головой, словно продолжая прислушиваться к свои внутренним ощущениям. – В город-герой – без меня, дорогие товарищи.

– Шутишь?!

– Нет. Серьезно вполне, остаюсь.

– Да что случилось-то?! – Павлик и Игорь Сергеевич удивленно переглянулись и с недоумением ждали объяснений от безмятежного товарища, который с весьма легкомысленным видом расселся на земле.

– Ничего, – Василий туманным взором посмотрел сквозь них и вяло занялся ревизией своего баула. – Не хочу я в город-герой… И вообще никуда не хочу. Хочу один побыть. Так что вы давайте, двигайте, а я потом как-нибудь сам…

Павлик жестом остановил попытавшегося что-то сказать Игоря Сергеевича и внимательно посмотрел на отрешенно-сосредоточенное лицо приятеля.

– Точно решил?

– Точнее некуда.

– А жрать чего будешь? У нас и оставить тебе толком нечего…

– Не парься, – Василий перестал копаться в бауле, поднялся с земли и пересел в кресло. – Если что – в деревню смотаюсь. А так, по мелочи, у меня есть…

– А выбираться как? Тут пехом прилично тебе будет, а потом – перекладные сплошные: автобус, поезд, опять же, электрический… С людьми…

– Говорю ж, не парься, – безмятежность приятеля поколебать столь хилыми аргументами, как какая-то там пошлая еда и банальные дороги, Павлику, судя по всему, не удалось. Посчитав, что своих напарников он успокоил в достаточной мере, Василий скользнул взглядом по их все еще удивленным лицам и прикрыл глаза, словно желая отгородиться понадежнее от дальнейших расспросов.

Павлик успокаивающе помахал рукой не готовому с распаду компании Игорю Сергеевичу, чтобы тот понял, что все, в общем-то, в порядке и волноваться, по большому счету, им не о чем, и принялся за сборы. Хозяин жизни последовал его примеру, но все таки иногда поглядывал на застывшего в кресле Василия, недоуменно поводя каждый раз плечами. Через пятнадцать минут все было собрано и упаковано в «Гелендваген». Хлопнула дверь багажника, и Василий, как по команде, открыл глаза и выбрался из кресла.

– Ну что, привет от меня передавайте городу-герою, если что! Поклоны низкие и прочие алаверды!

– Не передумаете? – Игорь Сергеевич с недоверчивым удивлением смотрел на него и легким кивком указал на внедорожник. – Может, все-таки – с нами?

– Долгие проводы – лишние слезы, – сухая и крепкая ладошка Василия протянулась ему навстречу. Бизнесмен, мгновение помедлив, крепко пожал руку, а затем, после секундного замешательства, сделал шаг и заключил Василия в крепкие объятья.

– От души вас благодарю, молодой человек! – Игорь Сергеевич на мгновенье застыл, крепко прижав к себе добровольного шамана прошедшей митоты, после чего, правда, довольно резко отшатнулся, как будто испытал неловкость от собственного душевного порыва. – От души – за все!.. И за бубен, и вообще… – он смущенно улыбнулся. – Мне тут Павел рассказал о моих вчерашних похождениях, так что приношу извинения, если неудобства вам вчера доставил.

– Бросьте, – ответил тот с безмятежной улыбкой и повернулся к Павлику. Они крепко обнялись и постояли так несколько мгновений.

Когда Василий наконец выбрался из товарищеских лап, то с улыбкой отступил от приятеля на шаг, молитвенно сложил на груди руки и склонился в легком полупоклоне, адресованном уже обоим отъезжающим. Несколько минут все трое стояли молча, с улыбкой поглядывая друг на друга, пока Павлик решительно не тряхнул головой и не махнул в сторону внедорожника:

– По коням!

– По коням, – вторил ему Игорь Сергеевич. Он послал еще одну, полную неподдельного дружелюбия улыбку так и застывшему в почтительном полупоклоне Василию и направился в сторону пассажирской дверцы.

– Куда?! – Павлик, опередив его, легко запрыгнул на сиденье и с усмешкой уставился на опешившего от неожиданности хозяина жизни. – Вы куда это собрались, Игорь Сергеевич? За руль давайте! Все по-честному должно быть. Сюда я рулил, а обратно, уж извините, вам придется!

Типичный московский аллигатор открыл было рот, чтобы решительно опротестовать сей нахальный экспромт, однако внезапно просиял полной задора улыбкой и с согласием кивнул, после чего уверенной пружинистой походкой проследовал прямиком к водительской двери. Через мгновение он уже устроился на сиденье, искоса посмотрел на лучащееся удовольствием лицо Павлика и без колебаний повернул ключ зажигания. Через минуту внедорожник выкатился с поляны.

Дорога до деревни заняла около часа, в течение которого путешественники не обменялись ни единым словом. Павлик исподтишка наблюдал за новообращенным водителем, а тот, чувствуя его внимание, только легконько улыбался и продолжал уверенно направлять вездеход по ровной полевой дороге, игнорируя веселое недоумение своего спутника. Когда показались первые дома полупустой деревушки, он все-таки не выдержал.

– Чему улыбаетесь, Павел?

– Да на вас смотрю, Игорь Сергеевич, и удивляться не перестаю. Ладно – ночью и под грибами, там сам Дух ведет, как говорится. Но сейчас-то, наутро, вы же так рулите, как будто и перерыва никакого не было! Десять лет – не шутка, как мне видится, а вам – как с гуся вода.

– Сам на себя дивлюсь, – типичный хозяин жизни улыбнулся еще шире и аккуратно притормозил перед выездом на шоссе, пропуская двигавшийся по главной дороге старенький рейсовый автобус. Вырулив на асфальтовую дорогу, он резко прибавил газу и обогнал кашляющее и чихающее на подъеме антикварное транспортное недоразумение. – Я даже не чувствую, что перерыв был. Ощущение такое, как будто этих десяти лет и не было вовсе. Да и вообще, – он прищелкнул пальцами, – я же не утрировал, когда вам утром сказал, что как будто лет десять сбросил. И в теле – легкость, и в голове – свежесть! Как заново на свет родился!..

– Так вы и родились заново! – Павлик с улыбкой потянулся и завозился с креслом, придавая спинке положение покомфортнее. Устроившись с желаемой степенью удобства, он блаженно закрыл глаза и улыбнулся еще шире. – Не, штурманом тоже прикольно побыть! Но если устанете, Игорь Сергеевич, дайте знать. Я – как пионер, если что!

– Если устану, дам. А почему – заново родился?

– Да потому, что вы другой сегодня абсолютно. Вы и сами это говорите, собственно, и ощущаете себя так. Сами посудите: только вчера еще выжатый лимон напоминали, на вас смотреть, честно говоря, порой больно было. Вы, конечно, молодцом держались, но один пес, – Павлик махнул рукой и усмехнулся, – заметно же было, что у вас будто камень на душе лежит. А сегодня? Утром от вас вообще прикуривать можно было, да и сейчас еще заметно, что вы как заново на свет и родились. Реально и есть два человека разных… Впрочем, у нас так и говорят: человек, прошедший через церемонию, никогда уже прежним не будет…

– «У вас» – это у кого?

– У джедаев, Игорь Сергеевич. У нас, у джедаев, такая поговорка есть. Это ж путь джедая – церемонии такие.

– Кстати, – хозяин жизни немного нахмурился и искоса посмотрел на блаженно развалившегося на пассажирском сиденье Павлика. – Я вначале не хотел спрашивать… Чувствую, что личное что-то, но не удержаться таки не могу. Что с Василием-то вашим случилось? Он и сам странный сегодня какой-то, и решение это его – остаться… Вы не переживаете за него? Все в порядке с ним будет?

– С Васей-то? В полном порядке все будет! Он же джедай, если что, а за джедая волноваться нечего. Просто накрыло его сегодня очень сильно, вот, видимо, потребность такая и сформировалась – одному немного побыть. Я и сам, честно говоря, не ожидал такого поворота, но тут с вопросами лезть – только дело испортить. Захочет – потом сам расскажет, как там и что. А одному в лесу оставаться ему не привыкать, так что не переживайте за него особо.

– А что случилось-то с ним?

– Говорю же: переживание очень сильное. Вот и выбило его из колеи, – Павлик задумчиво огладил пальцами торпеду внедорожника, а потом выбил на ней барабанную дробь одними кончиками. – Впрочем, тут удивительного нет ничего. Меня, откровенно говоря, сегодня тоже так приплющило, что до сих пор, как вспомню – дрожь берет.

– Вас? – Игорь Сергеевич даже немного сбавил скорость, удивленно глядя на невозмутимое Павликово лицо, и пожал плечами, недоверчиво улыбаясь. – Я уж думал, что вас в принципе удивить чем-то невозможно! С вашим-то опытом подобных мероприятий…

– Шутите?.. Да и при чем тут опыт-то? Вы что, думаете, к этому всему привыкнуть можно?

– Ну я полагал, что да… Опыт-то на то опыт и есть…

– Бросьте! – Павлик возмущенно махнул рукой, решительно обрывая собеседника. – Какое там, на хрен, привыкнуть!.. Игорь Сергеевич, церемония – это же, как смерть маленькая. Как к смерти привыкнуть, по-вашему, можно?

– Почему это – смерть?

– Ну а как это еще назвать? Вы же умираете какой-то частью своей! Старое умирает, новое рождается… Поэтому я и сказал вам, что после церемонии прежним уже никто не бывает. Идеи старые умирают, концепции… А мы ведь и есть идеи наши, – он усмехнулся. – Да вы на себя сейчас гляньте! Я же еще раз вам повторяю: нет больше прежнего Игоря Сергеевича! Я-то сейчас это ясно вижу. Пусть уже и отпускает вас, а все равно другой вы теперь.

– Знаете, – типичный хозяин жизни задумчиво потер висок, – а ведь вы правы, пожалуй! Я только сейчас понимать начал, что вы в виду имеете. Вроде бы, как расхожее выражение звучит: «Старый Игорь Сергеевич умер!», да только вот я свои ощущения переосмыслить пытаюсь, и действительно: я себя сегодня совсем другим человеком ощущаю. И легкость, наверное, от этого, и это чувство новизны какой-то щекотливое… Пожалуй, по-другому и не скажешь, пусть и звучит немного дико.

– Почему же дико? Вчерашний Игорь Сергеевич от руля, как черт от ладана, шарахался, – довольный его пассажир усмехнулся и подмигнул невольно улыбнувшемуся владельцу «Гелендвагена», – а сегодняшний рулит и в ус не дует! Вроде бы мелочь, но, извините, показательная! Не удивительно разве?

– Удивительно. Я до сих пор понять не могу, что произошло же со мной?

– А на хрена вам копаться-то в этом? Произошло – и произошло. Наслаждайтесь, как говорится, и ни о чем не думайте!

– Так я и наслаждаюсь, молодой человек! Не поверите, но я действительно наслаждаюсь. Впрочем, сегодня, видимо, день такой. Как встал с утра, так волшебство не прекращается. Я вот на дорогу смотрю, а перед глазами – опять поле, речка эта чудная, капельки росы на траве! Сказка!..

– Тут не в дне дело, а в вас. День сегодня обычный самый, а вот вы – нет. Сказка – в вас, Игорь Сергеевич, да и красота, если подумать, тоже, – Павлик хмыкнул и покосился на собеседника. – Недаром так и говорят мудрые люди: красота – в глазах смотрящего! Вы сегодня в себе сказку открыли, вот и мир у вас такой…

– Пожалуй… А что за переживания у вас с Василием были – секрет?

– Да не… Секрета особого-то нет, наверное, но и рассказывать, откровенно говоря, не хочется. Мне свое переосмыслить еще требуется, а про Васино его самого спрашивать нужно было. Но, я думаю, ему тоже еще разобраться кое в чем необходимо, поэтому и остался, наверное. Одно могу сказать: сильная церемония получилась! Очень сильная…

– Ну и ладушки, – типичный хозяин жизни с улыбкой кивнул и в салоне воцарилась умиротворенная тишина.

Павлик сам не заметил, как задремал. Очнулся он от того, что кто-то аккуратно тряс его за плечо. Открыв глаза, он в первый момент даже не сразу смог сообразить, кто он, собственно, такой и где находится, но когда увидел перед собой лицо типичного московского аллигатора, то окончательно пришел в себя. Прогоняя остатки дремоты, он покрутил головой и обнаружил за окнами знакомую привокзальную площадь славного города Сокол, на которой они подбирали Василия. Внедорожник был припаркован рядом с кафе с загадочным названием «ГеоЦент».

– Кофейку, молодой человек? – Игорь Сергеевич подмигнул сонному Павлику и легким кивком указал на вывеску. – Уже мимо почти проскочил, и вдруг так захотелось взбодриться! Я ваше отношение к этому заведению помню, но, может, сегодня рискнем?

– Рискнем, – Павлик потянулся и кивнул. – Не помешает взбодриться, вы правы.

Через несколько минут оба путешественника уже сидели за столиком в чистом, уютном и совершенно пустом зале кафе, а молодая и симпатичная официантка мгновенно приняла у них заказ и, кокетливо стрельнув глазами в сторону хозяина жизни и шурша накрахмаленной юбкой, умчалась на кухню. Павлик не успел толком оглядеться, как она уже материализовалась у стола заново, но уже с двумя дымящимися чашками. С кофе они расправились быстро и после короткого совещания приняли решение повторить. Игорь Сергеевич добродушно посматривал на своего молодого товарища, с блаженным видом допивающего вторую чашку, когда с тем как раз и начала происходить разительная перемена.

Глаза Павлика вдруг расширились от ужаса, одной рукой он схватился за горло, словно намеревался задушить рвущийся из глубины души крик, полупустая чашка выскользнула из ослабевшей руки и со звоном разлетелась вдребезги, приняв быструю смерть на кафельном полу. Игорь Сергеевич стремительно обернулся, пытаясь определить причину такой скоропалительной смены модели поведения еще миг назад абсолютно безмятежного попутчика.

У входа в зал кафе стояли двое мужчин. Оба были хороши, но в одном все же колорита было не в пример больше: ростом выше среднего, выбритый наголо, но с окладистой бородой, могучего телосложения, одетый в рясу, единственным украшением которой служила странного вида гирлянда. Рукава рясы, закатанные до локтя, открывали мощные предплечья. Лицо этого персонажа забыть было бы, вне сомнений, сложно: и без того грубое, словно его резцом наспех высекали из камня, оно впивалось в сознание двумя яростными голубыми льдинками глаз под густыми брежневскими бровями. В качестве обуви эпичный незнакомец предпочел всей прочей банальщине легкомысленные разноцветные сланцы, которые выглядывали из-под рясы и заметно дисгармонировали с его строгим и даже, пожалуй, торжественно-мрачным обликом. В его спутнике Игорь Сергеевич с изумлением узнал их давешнего знакомца – Григория. Он потряс головой, давая наваждению шанс рассеяться, но усилия оказались тщетными, потому что это действительно был тот самый Вергилий, которого они встретили давеча на въезде в город. Побритый, подстриженный и отмытый, Григорий сменил непотребные лохмотья на камуфляжную форму свободного покроя и производил теперь впечатление совершенно другого человека. В руке он держал свежеоструганную палку размером чуть побольше метра и смущенно улыбался старым знакомым. Владелец окладистой бороды и яростных глаз решительнейшим образом двинулся к нашим героям, так радостно при этом улыбаясь и разведя руки в стороны, точно хотел обнять добрых друзей.

– Павел! – голос колоритного товарища был похож на рык льва, и Игорь Сергеевич даже вздрогнул от неожиданности, не отрывая глаз от неминуемо надвигавшегося на их столик мужчины. Усилием воли стряхнув с себя гипнотическое оцепенение, он обернулся к Павлику, и вновь поразился произошедшей с ним метаморфозе. Его спутник побелел, как мел, губы его задрожали. Глаза молодого джедая стали похожи не на блюдца даже, а на тарелки, на лице отчетливо проступало выражение всепоглощающего ужаса.

– Отец Иммануил, – молодой человек искренне попытался привстать со стула, но не смог и плюхнулся обратно, продолжая таращиться на монументальную фигуру в черной рясе, уже нависшую над их столом. – А вы-то как здесь оказались?..

В голове Игоря Сергеевича что-то с чем-то совместилось, возможно, даже тихонько щелкнуло, и настороженность на с его лица начисто стерло озорное недоверие. Он переводил взгляд с Павлика, чей ужас сменился усталой обреченностью, на колоритного мужчину в рясе, не будучи не в силах поверить в происходящее.

– Господь привел, ясно дело, – монументальный мужчина сверкнул льдинками глаз и кивнул в сторону стула. – Присяду?..

Павлик молча обхватил голову руками и издал слабый протяжный стон. Его напарник проявил большее гостеприимство: привстал со своего места, приветливо кивнул незнакомцу, отодвинул соседний стул, жестом предлагая тому занять место за столом, и протянул руку.

– Игорь Сергеевич, товарищ Павла.

– Товарищи Павла – мои товарищи, – объявил гость. Его рукопожатие было под стать всему остальному облику: руку Игоря Сергеевича как будто сдавило тисками. – Вы что, Павел, видеть меня не рады?

– Издеваетесь? – Павлик потихоньку начал приходить в себя: лицо уже порозовело, но на нем явственно читалось плохо скрываемое недоверие, словно он все еще никак не мог смириться с тем, что появление нового участника действа – непреложный и свершившийся энергетический факт. – Я просто увидеть вас никак не ожидал, святой отец, извините за прямоту! Вы как оказались-то тут?!

– Судьба!.. – тяжело вздохнул святой отец. После таких разумных объяснений он огляделся и махнул официантке, которая с жадным изумлением жительницы небогатого событиями городка наблюдала за развитием истории и вновь прибывшими персонажами из-за барной стойки. – Милочка, чайку бы!

Девица неохотно покинула свой пост и удалилась на кухню, а отец Иммануил снова тяжело вздохнул и, переводя взгляд с Павлика на типичного московского аллигатора, изрек отрешенно и сосредоточенно:

– Попрощаться я пришел, Павел…

– Попрощаться?! Судьба?! – Павлик яростно затряс головой и с подозрением уставился на вновь прибывшего. – В каком это смысле «попрощаться»?! Отец Иммануил! Вы как вообще узнали, где я?!

– Что значит – как узнал? Василий мне по телефону сказал, что вы в Сокол едете, вот я по вашим следам и пошел. Ну а дальше – как сказал: все в руках Господа было. Но вы, похоже, и вправду не рады…

– Святой отец! – окончательно пришедший в себя Павлик буквально взвился со стула. – Вы что, глумитесь надо мной или как?! По каким следам вы шли?! Это же не на дачу ко мне приехать! Что случилось-то у вас такое, и на кой хрен вы прощаться со мной собрались? При чем тут – рад, не рад! Вы сами посудите: задница мира, семьсот километров от Москвы, и вдруг – вы! Что происходит-то тут вообще, а?! Я что, сплю, что ли?! – Павлик жалобно посмотрел на своего улыбающегося спутника, ища поддержки, и, схватившись руками за голову, перевел взгляд на невозмутимое лицо мужчины в рясе. – Вы толком объяснить можете, что происходит-то?!

– Могу, – эпичный гость задумчиво посмотрел куда-то в сторону, неторопливо огладил бритый череп и с благодарностью кивнул официантке, расставлявшей перед ним чайные принадлежности. – Тут и объяснять нечего, Павел. Как только понял, что конец близок, сразу про вас с Василием и вспомнил. Грех будет, думаю, если напоследок самых близких и дорогих людей не обниму…

– Какой конец?! – Павлик снова подорвался со своего места, с яростным недоверием разглядывая сосредоточенное лицо необычного батюшки. – Про какой такой «последок» вы все твердите?! Вы же сказали, что попрощаться пришли?! Вы что, уезжать куда-то собрались?

– Собрался, – эпичный гость задумчиво наполнил чашку и несколько минут молча катал ее между огромных ладоней. – Именно что собрался, Павел, вот напоследок вас с Василием обнять и захотелось!

– Так, с этим понятно… – с облегчением произнес Павлик. – А куда уезжаете-то? В Мексику, что ли? И что за срочность такая: «прощаться», «обнять»?

– Почему в Мексику? – отец Иммануил мрачно повел могучими плечами и болезненно скривился. – В Валгаллу я ухожу… Оттого и срочность такая. Валгалла ждать не будет…

Челюсть Павлика отвисла, глаза вылезли из орбит. Он схватился рукой за сердце и некоторое время сидел молча, с ужасом разглядывая виновника беспокойства. Затем резко выдохнул и откинулся на стуле. Еще некоторое время он молчал и ошалело крутил головой, переводя растерянный взгляд с улыбающегося московского аллигатора на отца Иммануила, погруженного в тягостное раздумье.

– Точняк, сплю, – он с остервенением ущипнул себя за руку, поморщился, еще раз недоверчиво встряхнул головой и обреченно воззвал к хозяину жизни. – Вот оно как бывает, оказывается… Еще миг назад – тишина и покой, а потом – хлоп! – и поехал крышняк напрочь! Ладно, – он шумно выдохнул и наклонился к отцу Иммануилу, требовательно глядя тому прямо в глаза. – Расскажите по порядку, святой отец, что стряслось с вами? Какая Валгалла, на хрен, в которую вы уходить собрались? Что происходит-то вообще? Вы на реакцию мою внимания особого не обращайте, сами себя на мое место поставьте! Вот уж кого-кого, но вас, признаюсь, я тут увидеть совсем никак не ожидал!

– А я и сам не ожидал!.. Неожиданно все произошло, Павел.

– Да что же произошло-то, а?! Объясните уже толком!

– Рамс у меня произошел, – отец Иммануил сразу помрачнел и, отставив чашку на стол, обеими руками обхватил голову, исподлобья поглядывая на слушателей. – И серьезный рамс, как мне специально обученные люди объяснили…

– Кто?! Рамс?! У вас? С кем?! Святой отец, вы себя чувствуете-то как? Нормально, нет?

– Вполне, – отец Иммануил снова взял в руки многострадальную чашку и принялся катать ее в могучих ладонях. – А вас увидел – так и вообще успокоился теперь. Обниму вас напоследок – и можно в путь-дорогу собираться…

– Слушайте, да что вы заладили все про последок какой-то?! Заклинаю: толком объясните мне, что стряслось? Только по порядку, пожалуйста! А то голова кругом идет…

– Да нечего и объяснять особо… С людьми я схлестнулся, Павел, с недобрыми… Вот и завертелась канитель… Ну а как началось – и не остановишь уже…

– Ага, с людьми, значит, схлестнулись, – Павлик покивал и перевел взгляд на заинтригованно слушавшего каждое слово хозяина жизни. – Но в этой новости, отец Иммануил, ничего удивительного нет, насколько я понимаю. Вы ж всю дорогу с кем-то схлестнуться норовите, извините за прямоту… Но это как же схлестнуться нужно, чтобы из Москвы сюда прямиком ломануться?! И при чем Валгалла-то тут? Вы, умоляю, загадками говорить бросайте и подавайте подробности в студию!

– Подробности?.. – святой отец отхлебнул остывшего чаю и задумчиво потеребил бороду. – Да подробностей я толком и не упомню, если честно. Знаете, как оно бывает? Только кусочками что-то там осталось, а между ними – ярость сплошная и пелена какая-то на глазах.

– Охренеть!.. – Павлик обхватил руками голову и застонал, с недоверием рассматривая сумрачное лицо отца Иммануила. – Вы сейчас вот в гроб меня вогнать хотите, да?.. Какие кусочки?! Какая ярость?! Вы толком рассказать можете? По порядку…

– Да я вас, Павел, огорчить боюсь…

– Меня?! За меня беспокоитесь значит?!

– За вас… – батюшка отставил чашку с чаем и принялся, потупив голову, рисовать ногтем на скатерти какие-то причудливые узоры.

– Знаете что, святой отец, – Павлик язвительно усмехнулся. – Вы бы за меня побеспокоились в тот момент, когда сюда вот входили. Я, как вас увидел, сперва подумал, что реально умом тронулся. Кстати, – он прищелкнул пальцами, – а вы с Васей давно разговаривали? В какой день он вам про Сокол рассказал, что мы сюда ехать собираемся?

– В четверг. В четверг вечером и сказал. Я же соскучился по нему, вот и хотел в деревню к нему на пару дней мотануться. Позвонил, а он мне в ответ: рад бы, дескать, принять вас, отец Иммануил, но мы с Павлом на мероприятие одно, говорит, собираемся. Ну и сказал, куда. После разговора этого все и случилось собственно…

– Угу, – напряженно о чем-то размышлявший Павлик согласно кивнул. – Хоть хронология понемногу проясняется – и то хлеб. Давайте дальше, святой отец. Только подробностей, если можно, побольше.

– А что дальше? Поговорил с Василием и на тренировку на площадку собрался. Стемнело уже, народу нет никого, вот я катану взял – и во двор… Хорошо было, – отец Иммануил снова отхлебнул из чашки и задумчиво посмотрел на лица своих слушателей, напряженные и заинтересованные одновременно. – Звезды на небе, луна… Ну помедитировал я минут пятнадцать, а потом ката делать стал. А как только начал – сразу и эти…

– Которые? Вы бы, святой отец, без загадок, а? – Павлик начинал понемножку раздражаться. – А то мы тут до утра сидеть будем, пока до сути доберемся…

– Да кто их знает-то, которые?! – отец Иммануил снова погладил выбритую голову и тяжело вздохнул. – Вначале я вообще ничего толком и не понял, только смотрю – две машины во двор въехали. Фары, свет, музыка орет на всю ивановскую… Ну, они к площадке прямо подъехали, рядом со мной почти встали… Я сперва еще уйти хотел, от греха подальше, да сэнсея нашего вспомнил…

– В смысле? Сэнсей-то ваш тут при чем?

– Так он нам в додзе так и говорил: в тишине и покое всякий дурак сконцентрироваться может, а вот помехи когда, тут уже умение настоящее требуется! Вот я и решил внимания не обращать на этих, в машинах, и умение заодно свое проверить. У дона Хуана, кстати, похожая мысль была. Ну когда он про мелких тиранов Кастанеде рассказывал…

– Стоп! – Павлик взмахом руки решительно оборвал поток сознания, готовый хлынуть из собеседника. – Вот только этого не надо, пожалуйста! Нам сейчас дона Хуана только для полного счастья не хватает! Вы к сути давайте ближе, отец Иммануил. Вы же не из-за дона Хуана с детской площадки в Вологодскую область ломануться изволили? Что у вас дальше-то произошло?

– У меня – ничего, – святой отец повел мощными плечами и, насупившись, исподлобья посмотрел на Павлика. – Что у меня произойти-то могло? Я как раз «кусанаги но кен» делать начал…

– Кого?!

– Не кого, а что. «Меч, косящий траву» – так это с японского переводится. Ката такое из яйдзюцу, когда в сидячем положении конфликт происходит…

– К черту подробности, святой отец! Ну, начали вы эту кусанаги делать, и что?

– Как начал, так из машины одной несколько человек вылезли, – эпичный батюшка насупился еще сильнее и снова принялся катать между ладоней свою чашку. – Вылезли и давай в меня пальцем тыкать, как в обезьяну какую! А музыка на весь двор из машин орет, хоть и ночь уже темная… Девки еще какие-то визжат, шалавы непутевые… Бутылок звон, – отец Иммануил вздохнул от этих воспоминаний очень тяжело. – Бесовщина, в общем, налицо полная. Но я терпел! Даже бровью не повел, не поверите!.. Как делал ката, так и делал дальше потихоньку. В какой-то момент поразился даже: шум вокруг, гам, а на меня как тишина навалилась какая-то! Точно одеялом ватным укрыли! А потом… – он надолго замолчал, мрачно уставившись на белую скатерть на столе. – А потом один прямо рядом со мной встал и в песочницу детскую мочиться начал. Ну вот тут я и не выдержал уже, признаюсь. Встал и культурно гражданину замечание сделал. Причем, со всей вежливостью, если вам подробности интересны! Так и сказал гражданину: «Что же ты творишь-то, непутевая твоя душа? Дети тут играют, – объясняю, – да и потом, опять же, что это за привычка такая странная – в песочницу гадить? Тебе, сын мой, лучше бы уйти отсюда да за ум взяться», – он замолчал, погрузившись в воспоминания и даже позабыв про своих слушателей.

– И что? – Павлик прервал затянувшееся молчание, требовательно похлопав ладонью по столу. – Ну, сделали замечание, а дальше-то что?

– Туман.

– Какой туман, на хрен?!! Вы что темните, отец Иммануил?

– Не темню я, Павел. Потом именно что туман и был. Кровавый, если хотите, – святой отец почесал бороду и неуверенно посмотрел на слушателей. – А может, и вспышка вначале была. Знаете, как сатори, только наоборот. При сатори свет должен быть, а тут – тьма. А потом – туман…

– Святой отец! – Павлик аж зашипел. – Вы эту достоевщину бросьте на хрен! Тьма, свет, туман – это хорошо все, но что было-то дальше?!

– Не помню я, Павел!

– Как это – не помню?! У вас что, амнезии приступ случился?

– Так говорю же вам: как в тумане, все было. Провал, если хотите…

– Ну ладно…

Павлик со вздохом взялся за голову и жалобно посмотрел на Игоря Сергеевича, который слушал, затаив дыхание. Поняв, что тот ему пока не союзник, молодой человек сменил тактику и заговорил тихо и очень ласково:

– А после провала что было? После провала-то вы помните хоть что-нибудь?

– После провала я все помню, – с готовностью заверил его отец Иммануил, с тяжелым вздохом откидываясь на спинку стула. Взор его устремился куда-то вдаль и немного ввысь, а лицо искривилось в гримасе нешуточного страдания. – Хотел бы забыть, но не получается, Павел…

– И что вы забыть бы хотели? Ну не томите, святой отец!

– Беда случилась, Павел. Но это потом только мне рассказали, как оно все было. А я одно только и помню: туман, провал, а потом, как стою я, а в руках… – на этих словах отец Иммануил совсем уж горестно вздохнул и потупился. – Катаной даже не назвать уже было. Так, одно воспоминание от клинка осталось… Железяки кусок, по большому счету. А вокруг – музыка бесовская орет эта, визжит кто-то, крики… Из окон орут, стекла битые валяются… Содом и Гоморра, одним словом!

– Что-то у вас тут все, и правда, нехилым туманом покрыто, святой отец. Вы вуаль-то приоткройте нам! Какое такое стекло? Откуда? Вы толком сказать можете, что произошло? И что с катаной вашей случилось?

– Пропала катана, Павел. Я же и говорю: одно воспоминание, что клинок был…

– Не понял! – Павлик затряс головой и с неподдельным ужасом посмотрел на отрешенное лицо рассказчика, полное истинного горя. – Что значит – пропала катана? Вы что с ней сделать умудрились?

– Убил я клинок, Павел, – губы отца Иммануила дрожали. Казалось, он немалым волевым усилием сдерживает готовые прорваться наружу слезы. – Напрочь убил, если хотите…

– Обо что?! Как клинок ваш убить можно было? Вы что вообще натворили-то, святой отец? Не томите уж, как на духу говорите! А то у вас, реально, не история, а фильм ужасов настоящий выходит!

– Об машины я ее убил, Павел…

– Катану?! Об машины?! – Павлик непонимающе переглянулся с Игорем Сергеевичем. – Вы что, рубили их, что ли?!

– Рубил, – во время всего разговора голова отца Иммануила опускалась все ниже и ниже, пока бессильно не повисла на груди. Голос стал еле слышен, а последнее слово он произнес и вовсе почти шепотом.

– Машины?.. Рубили??! – Павлик схватился за сердце, глядя на замолчавшего рассказчика с ужасом и недоверием. – Скажите, что вы шутите, святой отец, очень прошу!.. Это же шутка такая, да?

– Да какие там шутки… – убил тот все надежды Павлика. – Говорю же вам, как на духу все рассказываю… Слово в слово, как было все…

– Так вы что, в натуре, катаной вашей машины те порубали?!

– Говорят, да… – святой отец вздохнул еще тяжелее и скорбно помотал головой, словно желая выкинуть из нее такие неприятные и болезненные воспоминания.

– Не понял!.. Кто говорит? – Павлик яростно затряс головой а потом схватился рукой за грудь, в панике глядя на рассказчика.

– Участковый.

– Кто?!

– Участковый наш говорит.

– Участковый?.. – Павлик вытер дрожащей рукой вспотевший лоб и принялся рыться по карманам, не сводя напряженного и полного подозрений взгляда с притихшего отца Иммануила. Найдя наконец-то сигареты с зажигалкой, он жадно закурил, несколько раз затянулся, быстро затушил недокуренную сигарету в пепельнице и только после всего этого перевел растерянный взгляд на Игоря Сергеевича. То, как обессиленно он помотал головой, показывало, что тот признает свое полное поражение. – А участковый-то ваш откуда взялся? Там что, участковый еще был?!

– Там не было, – отец Иммануил говорил очень тихо, почти одними губами, так и не подняв г      оловы и не взглянув на своих слушателей. – Он наутро уже был, участковый…

– Наутро?! – Павлик откинулся на спинку стула и сверлил неодобрительным взглядом совершенно убитого отца Иммануила. – Слушайте, вы темните тут что-то, извините меня за прямоту! Какое утро, на фиг, если мы с вечером еще не разобрались! При чем тут утро? И что это у вас за провалы такие хронологические?! Вы по порядку давайте! Провал, туман кровавый – это мы поняли все, а вот что у вас с машинами-то случилось? Вы что, правда, катаной машины порубали?!

– Говорят, я порубал…

– Опять «говорят»!.. Да мало ли, кто чего говорит! Вы мне сами скажите: порубали или нет?!

– Не помню я ничего! – в голосе бедолаги звучала плохо скрываемая мука. – Говорю же: не-пом-ню!

– Офигеть, какая у вас амнезия удобная, отец Иммануил! Кусанаги свою помните, звезды с луной помните, машины с гражданами опять помните, а потом у вас провал какой-то спасительный! Я вам что, следователь, что ли?! Вы мне ответьте со всей космической прямотой: рубили машины или нет?!

– Рубил, Павел, – признался совсем поникший отец Иммануил: его плечи печально обвисли, а вся монументальная фигура источала горькое отчаяние. – Как еще объяснить можно, что от катаны моей одно воспоминание осталось? Видимо, рубил, как участковый мне с утра рассказывать начал…

– Вы подождите, святой отец, с участковым вашим! Вечер чем закончился, я понять не могу? Ну хорошо, очнулись вы после провала, музыка орет, стекол осколки, а вы-то что? Дальше что происходило?

– Как что? Домой пошел, естественно. Я же в шоке был, Павел! Да и вокруг – никого, что мне там делать то было?

– Угу, значит скрылись с места преступления, – Павлик покивал, после он наморщил лоб, прищелкнул пальцами и подался всем корпусом вперед, с подозрением глядя на рассказчика. – Слушайте, я теперь вот одного понять не могу: как такое забыть можно? Я имею в виду тот момент дивный, когда вы машины катаной-то в капусту… того?.. Это ж гитлер капут просто – машины мечом кромсать! Машины-то хоть какие были, помните?

– Помню. Одна – копия той, что перед входом стоит.

– Что?! Отец Иммануил, вы что-то путаете, наверное? Как это «копия той, что перед входом»?!

– Ничего я не путаю, – отец Иммануил насупился еще больше и опять принялся нервно дергать себя за бороду, словно это могло ему волшебным образом помочь устоять перед натиском сыпавшихся на него вопросов. – Чего мне путать-то?.. Такую захочешь – не перепутаешь. Я же, как увидел на площади джип этот, так сразу подумал, что это за мной явились. Одна мысль была: как вычислить-то смогли, негодяи? Григорию еще сказал: уходи, дескать, враги пришли. А он-то мне и говорит, что его на этой машине двое в субботу катали. Один молодой, говорит, второй – в возрасте. Я ж в кафе-то как оказался? Если вы, думаю, значит, Господа это длань, а уж если эти, – отец Иммануил набычился, а руки его сжались в кулаки, – значит, бой свой последний тут и приму. Зашли, а вот они – вы!

– Какой бой?! Какой, на хрен, бой?! – Павлик снова схватился руками за голову и тихонечко заскулил, с подозрением разглядывая разгоряченного воспоминаниями отца Иммануила. – Вы что, в натуре, «гелик» чей-то катаной своей изувечили?

– Выходит, так.

– Нет! – Павлик неистово затряс головой и кинул взгляд в сторону третьего участника беседы, который за все это время не проронил ни единого звука, но когда он посмотрел на Игоря Сергеевича, то, к своему удивлению, не обнаружил на лице его ни следа тревоги или хотя бы приличествующего ситуации волнения. Наоборот, хозяин жизни с легкой полуулыбкой, похоже, наслаждался повествованием и не думал кручиниться о жизненных перспективах самого рассказчика. Павлик обреченно перевел взгляд на притихшего святого отца. – Это кошмар какой-то!.. А вторую машину помните? Вы ее тоже рубили или как?

– Говорят.

– Опять «говорят»! Вы мне сами скажите, а что другие говорят, мне до лампочки! Что за машина-то вторая была?

– Говорят, «Бентли».

– Какая?! – Павлик опять стал белее мела. Трясущимися руками он нашарил пачку сигарет, вынул одну и прикурил, хотя и с четвертой попытки, но после нескольких коротких и нервных затяжек он вдруг стал невероятно спокоен и даже безучастен и отстранен, будто враз потерял способность испытывать какие-либо эмоции. – «Бентли», значит, говорите, ну-ну… – он покрутил головой и задумчиво оглядел понурого отца Иммануила, а потом, видимо, что-то вспомнив, несколько раз щелкнул пальцами, привлекая внимание приунывшего рассказчика. – Святой отец, а что за люди-то в машинах были, помните? Кто хоть они выглядели?

– Кто – не знаю, а так одно могу сказать: не наши.

– Не ваши, отец Иммануил, это, извините, не чьи? Вы что, опять дурака валять собрались? Вы мне прямо скажите: людей-то помните или нет?

– Помню, но плохо. А не наши, значит, не русские. Не славяне одним словом, черные какие-то. Участковый говорит – дагестанцы…

– Кто?! – Павлик поперхнулся дымом и закашлялся. Приведя себя в порядок, он откинулся на спинку стула и несколько минут с каким-то веселым удивлением созерцал потупившегося святого отца. Потом покрутил головой, поморщил лоб и недоверчиво пожал плечами. – Слушайте, воля ваша, конечно, но тут концы с концами не бьются у вас! Я вас неплохо уже знаю, но то, что вы рассказали, оно даже для вас перебором откровенным попахивает. Ну ладно, смеялись над вами граждане, ну ладно, безобразия нарушали ночью, но при всей вашей горячности вы с какого перепуга за катану-то свою взялись? У вас там мимо площадки этой кого только не ходит, и реакция на экзерсисы ваши, думается, у всех нормальных людей плюс минус одна, как в народе говорить принято, но вы же с катаной своей ни за кем еще не гонялись? Милиция когда вас, например, вязала поначалу, вы же им машину не рубили, нет? А что тут-то с вами случилось? Тут же спусковой крючок быть обязан! А у вас покамест что выходит? Сделали замечание гражданину несознательному, а потом – хлобысь! – следующий кадр: «гелик» с «Бентли» – в клочья, а вы с остатками катаны в руках над руинами гордо реете, как буревестник горьковский. Не бьется что-то, святой отец! Вот вы мне хоть что говорите, но умалчиваете вы что-то!.. Или как?

Гость некоторое время помолчал, искоса поглядывая на Павлика. Он страдальчески морщился, кусал губы и хмурился, а потом согласно кивнул, признавая его правоту.

– Был спусковой крючок, Павел. Говорить только не хотел, язык поганить…

– Ага! И что же спусковым крючком у нас стало?! Колитесь, святой отец, тут уже кашу маслом не испортишь!

– Пидором он меня назвал. Ряженым… – глаза отца Иммнуила сверкнули, могучие руки сжались в кулаки, лицо перекосилось в яростной гримасе.

– Ах вот оно что!..

– Именно так. Я же начал ему замечание делать, а он мне в ответ: уйди, мол, пидор ряженый! И небрежно так, через губу, – эпичный батюшка заскрежетал зубами. – Ну а там уже свет и померк, Павел… Последнее, что помню, фраза эта. А потом – как туман кровавый перед глазами…

– Про туман я слышал уже, святой отец. Но вы тут зря так передо мной распинаетесь, это вы потом на экспертизе судебной объяснять все будете, если до нее дело дойдет. Вы мне пока про участкового своего расскажите лучше. Он-то в этой истории чудесной откуда взялся?

– Так утром уже… Я же, как пришел в себя, сразу домой кинулся. Пришел, посидел, немного полегче стало, я спать лег…

– Спать?! Вы, отец Иммануил, после такого анабасиса еще и заснуть смогли?

– Как убитый упал, Павел. Ни снов, ничего… Только утром в восемь от звонка телефонного проснулся. Смотрю, а это участковый наш. Я его хорошо знаю уже – не в первый раз… Это же он меня по первости в отделение таскал… Ну из-за тренировок моих… Беру трубку, а он мне: приходите, дескать, святой отец ко мне и не мешкайте. Срочное, говорит, очень дело, отлагательств не терпит! Парень-то он хороший, хоть и молодой еще, – отец Иммануил погладил выбритую голову, задумчиво поболтал чайник, перелил в чашку остатки остывшего чая, пригубил и поставил ее на стол. – Я ему – мол, собраться нужно! А он мне в ответ – бегите уже, как есть, говорит, а то поздно будет! Вот я только одеться успел да ноги в шлепанцы сунуть, – он мрачно продемонстрировал Павлику легкомысленные разноцветные сланцы, – и к нему. Прибегаю, а он мне с порога прямо – ваша, спрашивает, святой отец, работа? Я ему – какая? Вот тут-то он мне и объяснил все, – рассказчик опять потупился и замолчал, собираясь с мыслями. – Его, оказывается, ночью еще подняли… Начальство ему звонило какое-то. Вот он мне коротко все и обрисовал: к нам, говорит, отец Иммануил, люди обратились с заявлением. Они к знакомым накануне приехали, во дворе остановились, возле площадки детской. Ждали знакомых, все чинно-культурно, по их словам, а тут из темноты на них какой-то гражданин без объявления войны вроде как набросился, в рясе, мол, и с мечом в руках. Люди убежать успели, а как вернулись, смотрят – от машин-то одна рухлядь осталась. Так и сказали: внутри – как новое все, а снаружи, дескать, – утиль… Рассказывает, а сам смотрит на меня странно так… – отец Иммануил снова страдальчески скривился, а потом отчаянно взмахнул руками. – Я ему, как на духу, все и выдал. Как же, говорю, тихо и чинно, когда бесовщину такую граждане эти учинили?! Все в подробностях ему, даже про фразу эту! Ты, говорю, сын мой, сам пойми: как стерпеть такое мне было? Виноват, говорю, не сдержался, готов извинения принести за горячность свою. А он мне в ответ: люди те непростые, святой отец, а бандиты какие-то. К нашему начальству, мол, из дагестанского землячества звонили, очень просят помочь найти гражданина несознательного, вас то есть. Я, говорит, вас понимаю прекрасно, и сам где-то местами поддерживаю, может быть, но если до вас, говорит, отец Иммануил, те товарищи доберутся, то как минимум без квартирки вы своей останетесь. Он мне про машины-то и рассказал, – святой отец горько вздохнул и поморщился. – За такое, говорит, как вы учудили, извинений одних мало будет, да и вашей жилплощади, кстати, может вполне и не хватить, так что, говорит, святой отец, если есть у вас тяга к жизни, то вы прямо отсюда куда глаза глядят бегите! Товарищи эти, по его словам, уже вполне ждать меня у дверей могут. Я, говорит, отец Иммануил, рад бы помочь вам хоть как-то, но бессилен! Вы, мол, и закон нарушили, и понятия товарищей этих… Я только рот открыл, а он мне ласково так: все понимаю прекрасно, но помочь одним могу – не задержать вас прямо сейчас и прямо тут, но если вы, говорит, упорствовать будете, то придется мне долг мой выполнить милицейский, так что решайте, мол, как вам удобнее и сподручнее будет. И выйти меня быстрее просит, пока не увидел кто. Так и сказал: исчезните, отец Иммануил, от греха подальше, а то и у меня еще из-за вас неприятности приключатся. Вот я и вышел от него на улицу. Зачем человека хорошего подставлять? Вышел, стою, думаю: что делать теперь?

– Вот с этого момента поподробней, отец Иммануил, если можно!

– В каком смысле «поподробней», Павел?

– В самом что ни на есть прямом, святой отец! Мне сейчас, знаете, что больше всего интересно?

– Что?

– Мне вот как раз интересно, о чем нормальный человек в такой ситуации думать может с учетом надвигающихся жизненных реалий? Вы только со всей прямотой отвечайте, отец Иммануил: о чем подумали, когда от участкового вышли?

– О смерти, конечно, Павел. «Хагакуре» сразу вспомнил, Кришну с Арджуной на Курукшетре… Удивительно вам такое слышать?

– Ни капельки, святой отец. Ход ваших мыслей, извините за прямоту, очень разумно и прагматично выглядит. Удивительно, если бы вы о жизни в такой ситуации думать стали, – Павлик хмыкнул. – Я вот сейчас себя на ваше место поставить пытаюсь, отец Иммануил, и что получается у меня? Вечер, кусанаги под луной со звездами, рамс какой-то, как вы сами выразиться изволили, подробности которого спасительным туманом прикрыты… Провал, а на утро, когда туман рассеялся, мне специально обученные люди детали и нюансы прошедшего вечера сообщать начинают, – он принялся загибать пальцы. – Бандиты дагестанские, в лучших чувствах оскорбленные, – раз; два автомобиля не самых дешевых, в лоскуты мечом самурайским изрубленные, – два; перспектива жилплощадь потерять, кстати, тут уже не самым мрачным сценарием выглядит, если ситуацию трезво и здраво оценивать, – но это три. Ничего не пропустил? – он требовательно заглянул в глаза эпичному исполину в рясе. – Тут невероятным оптимистом нужно быть, чтобы о жизни в такой ситуации думать, а вот о смерти – проще пареной репы, как я сейчас понимаю. Я, знаете, почему сейчас спокоен так? Молчите? А я вам отвечу. Я полагаю, отец Иммануил, что это все – просто сон дурной! Сплю я сейчас где-то, а вся эта история ваша – порождение разума моего больного, не более. Но если это не сон… – Павлик тихонько взвыл, обхватил и без того растрепанную голову обеими руками и взглянул на смиренно сидящего напротив святого отца. – Нет… Не может такого быть!.. Не может просто! Отец Иммануил, признайтесь, я сплю сейчас?!

– Вся жизнь – сон, Павел. Вы и сами так когда-то говорили!

– Это-то, конечно, святой отец! Но только сны тоже ведь разными бывают. Мне одно непонятно: почему вам кошмары такие снятся?! – Павлик с отчаянием перевел взгляд с мрачного гостя на молчаливого Игоря Сергеевича и в очередной раз поразился. На лице у того продолжала играть уверенная улыбка, а заметив требовательно-ищущий взгляд Павлика, он сделал успокаивающий жест рукой, будто давая понять, что, мол, волноваться не о чем и все в полном ажуре. Павлик недоуменно пожал плечами и снова повернулся к сосредоточенному отцу Иммануилу. – А я ведь предупреждал вас, между прочим, святой отец… И много раз предупреждал, заметьте! Я же вам со всей космической прямотой говорил, что микс этот самурайско-индуистский рано или поздно до цугундера вас доведет!

– Почему это, Павел?

– Да потому, отец Иммануил, что вам к какому-то одному берегу прибиться пора в поисках ваших! С кришнаитов пример берите, с которыми вы песни ходили петь. Они же катанами ночью машины бандитам дагестанским не рубят, нет? Правильно, такое в кошмарном сне даже вам увидеть не удастся! Ну послали товарища кришнаита на хрен… Ну словом нехорошим обозвали… И что? Правильно! Ответ товарища кришнаита один: «Харе Кришна!» – и всех делов!.. А у вас что творится? То гопников крестом гоняете, то вам слава Дункана Маклауда покоя не дает…

– А это кто такой?

– Не слышали, святой отец? Странно… – пожал плечами Павлик и саркастически улыбнулся. – А ведете себя, между прочим, точь-в-точь, как он. Он тоже с мечом по ночам на охоту выходил, если что, но тут нюанс есть один любопытный, отец Иммануил: он, в отличие от вас, бессмертным был, хотя, – Павлик задумчиво почесал щеку, – даже он, как мне видится, семь раз бы подумал, прежде чем ваш эпический подвиг повторить бы решился. Ладно, – он еще раз тяжело вздохнул, – вы мне теперь на последний вопрос ответьте: как вы тут оказаться изволили? Ну вышли вы из отделения, о смерти думать начали, о Кришне с Арджуной. Это все понятно и объяснимо… А дальше-то что случилось?

– Как – что? Я ж тогда сразу понял: вот он, момент истины! – отец Иммануил расправил плечи и с плохо скрываемым вызовом оглядел напряженных слушателей. – Вот, думаю, и пришло время мое уходить. Ждет, значит, Валгалла воина, раз так карты на стол легли! Все мне ясно и понятно в тот момент стало, не поверите, одного не хватало только…

– Да вы что?! Вам еще чего-то в тот момент не хватало? Однако!.. – Павлик с язвительным восхищением уставился на мрачного гостя и даже всплеснул руками. – Я же говорю, святой отец, что титан духа вы! Нормальному человеку в вашей ситуации перебор бы виделся, а вам как с гуся вода – мало, дескать! Вроде бы вот все хорошо, да не хватает чего-то для полного счастья!

– Шутить изволите, Павел! А не хватало мне катаны в тот момент…

– Катаны?! – Павлик нечаянно яростно дернул себя за волосы и вскрикнул от неожиданной боли. – Катана-то вам на кой хрен понадобилась, святой отец?!

– Как на кой хрен? Сейчас, думаю, вернусь домой, а там эти уже, дагестанцы которые. И куда я без катаны, по-вашему?

– А вы что, всерьез домой вернуться хотели?!

– А куда мне еще идти было? Я же тогда со всей ясностью понял: вот она, битва моя последняя! Значит, думаю, тут моя Курукшетра и состоится – на площадке на лестничной! Я еще прикинул, что тесно там у нас, не развернешься особо, но одного-двух заберу-то с собой всяко, если из засады грамотно действовать. Они же не ожидают, поди…

– Конечно, нет! – Павлик всплеснул руками и с восхищением несколько раз хлопнул в ладоши. – Кто же тут после вчерашнего подвоха ожидать будет? Они же как думать должны, опыт общения с вами имея соответствующий? Правильно: придем, дескать, сейчас к товарищу несознательному, претензии предъявим по поводу имущества подпорченного, а он – сразу нам ключи от квартирки на ладони. Нате, мол, господа хорошие, возьмите в виде компенсации жилплощадь мою и зла не держите, что сложилось так! В горячке действовал, в беспамятстве, за что вам извинения глубокие свои и приношу!

– Издеваетесь?

– Издеваюсь?! – Павлик взвился над стулом, негодующе разглядывая виновника своих беспокойств. – Я издеваюсь?! А вот у меня, святой отец, такое ощущение складывается, что это вы над нами сейчас издеваться изволите! Вы себя только со стороны послушали бы! Катаны ему не хватало! Курукшетра на лестничной площадке у него, Кришну с Арджуной он вспомнил! Удивительно, что вы дона Хуана тогда не вспомнили!

– Вспомнил, Павел. И его вспомнил тоже. Тот момент, когда они с Карлосом про смерть говорили…

– Достаточно! Хватит, отец Иммануил! Вы только про дона Хуана мне сейчас не начинайте, ради бога! Вы бы лучше в тот момент про нас с Васей вспомнили, про тетушку…

– Так я и вспомнил, Павел!

– Да вы что?! Неужели?

– Клянусь! – отец Иммануил широко перекрестился и утвердительно кивнул, прижав руки к груди. – Именно в тот момент и вспомнил про лица родные и близкие! И мысль одна…

– Про катану, святой отец?!

– Павел! Попрощаться у меня мысль была! Понял я, что обнять вас с Василием должен, иначе вовек себе не прощу! Я же за новой катаной уже ехать хотел, да про вас с Василием вспомнил, и название города этого всплыло – Сокол. Я же как в тот момент решил? Если даст Господь, то успею найти вас, увидеть, обнять напоследок, а эти, думаю, подождут пару дней, пока обернусь… Битва последняя, от нее разве убежать можно? Ну а как принял решение, так сразу в путь-дорогу и двинулся. Одно только – ни денег, ни телефона нет… Я же из дома-то, как есть, выбежал… Даже обуви нормальной не надел, – отец Иммануил смущенно пошевелил ногами в разноцветно-легкомысленных сланцах и нахмурился еще больше. – Но в этом деле на Господа вся надежда была, не скрою! Как отдал себя ему в руки, так такая благость и покой спустились, не поверите! И что, как вы думаете? Не подвел ведь Господь сына своего! К вечеру уже в Ярославле был, утром – в Вологде, ну а в субботу вечером – уже тут, в Соколе. И люди с пониманием отнеслись – ни копейки не попросили! А уж когда вас увидел, и вовсе камень с души свалился! Услышал Господь молитву мою, значит, не отвернулся от сына своего! А Василий, кстати, где? Он же с вами быть должен, разве нет?..

– Василий, святой отец, на мероприятии остаться решил. У него там своя Курукшетра наметилась.

– А он с кем?!

– Он сам с собой, отец Иммануил, если что. Василий, в отличие от некоторых, – человек мирный, так что у него все не так драматично, как у вас, поводов волноваться особых нету. Мне вот другое интересно, – Павлик наморщил лоб, достал из кармана пачку сигарет, с сомнением оглядел ее и засунул обратно. – А что вы делать думали, если бы нас не нашли? Ну добрались вы, хорошо… Походили, поискали, а нас нет… Вы вообще такую перспективу рассматривали или как? Я про Господа все очень хорошо понимаю, но тут уже не чудом, а чертовщиной какой-то попахивает, извините за откровенность! Мы же и в кафе-то в это случайно совсем заскочили! А если б сразу в Москву ломанулись, тогда что? Что вы делать-то тогда бы стали?

– Как что? Ясно дело – обратно домой бы поехал!

– Угу. «Мокруху» на лестничной площадке устраивать, – Павлик с тяжелым вздохом откинулся на стуле и принялся пальцами массировать себе виски, безучастно поглядывая то на улыбающегося хозяина жизни, то на застывшего в скорбно-торжественном молчании эпического батюшку.

– О чем задумались, Павел?

– Неужто вам и вправду интересно, отец Иммануил, или так, для проформы интересуетесь?

– Да я же от всего сердца, Павел!.. Лицо больно расстроенное у вас, вот и спросил…

– Если вам и взаправду интересно, то я сейчас о вашем махровом эгоизме размышляю, отец Иммануил.

– Моем? Эгоизме?!

– Именно что о вашем, святой отец! В чем эгоизм, спросите? А я вам объясню сейчас, причем, со всей космической прямотой, на которую способен, пусть вам сейчас и неприятно это слышать будет! То, что вы с таким упорством в Валгаллу рветесь, меня, честно говоря, ни капельки не удивляет, пусть раньше и не замечалось за вами суицидальных наклонностей. С учетом вашей неуемной тяги к непознанному вам, насколько я понимаю, по фигу, куда стремиться: в нирвану ли, в Валгаллу ли – лишь бы пустили. Это все понятно и объяснимо, отец Иммануил. Но у меня теперь еще один вопрос возникает: а вы обо мне, к примеру, подумали, когда свой чудесный план возмездия товарищам бандитам разрабатывали? Когда Курукшетру персональную на лестничной площадке замыслили, вы меня спросили насчет Валгаллы вашей? Хочу я туда, не хочу, готов или рано пока еще мне? Меня вы спросили, подумали обо мне? Нет, святой отец! Ни хрена вы обо мне не подумали! Вам приспичило, а дальше – хоть трава не расти. Подайте мне Валгаллу немедленно, а что там с остальными будет – плевать! И вы меня теперь про свой эгоизм спрашиваете?!

– Павел! Так я же один! Я же сам… Я ж никого не зову за собой-то! Вы-то тут при чем, не пойму?!

– Причем?! – Павлик вытер вспотевший от напряжения лоб и генвно уставился на испуганного его порывом отца Иммануила. – Я тут причем, спрашиваете?! А я вам сейчас объясню, святой отец! Вы случайным образом про тетушку забыли сейчас, и даже подумать не удосужились, куда она меня определит, когда узнает про конец ваш, однозначный и печальный! У вас же по поводу исхода битвы этой вашей иллюзий нет, надеюсь? Вы вообще на что рассчитываете-то, объясните? Что к вам товарищи бандиты за сатисфакцией с катанами придут, по правилам дуэльного кодекса биться? Нет? Молчите?! Ну, уже хорошо, – он удовлетворенно кивнул и язвительно усмехнулся. – Раз молчите, значит, здраво мыслить еще способность не потеряли. Вот и ответьте мне теперь: какой исход эта ваша битва последняя иметь будет? Опять молчите? Тогда я вам скажу: грохнут вас там, святой отец! И знаете, что? У товарищей бандитов алиби будет, между прочим. Они же к вам поговорить придут по поводу имущества подпорченного, а вы на них, насколько я ваш замысел коварный понимаю, из засады с мечом напасть намерены! Тут, отец Иммануил, на стороне дагестанских товарищей и закон, и здравый смысл будут, как бы вам сейчас неприятно это слышать бы ни было. Необходимая самооборона, – Павлик развел руками. – Я, между прочим, товарищей бандитов в такой ситуации где-то даже понять смогу, да и любой нормальный человек, как мне видится, сможет. Ты, значит, пообщаться приходишь, спорные вопросы порешать, а на тебя из-за мусоропровода с катаной обнаженной оппонент твой кидается! Тут, святой отец, все способы и средства хороши, чтобы от агрессивного товарища защититься!

– Почему – из-за мусоропровода?

– А где вы еще засаду делать собрались? Вы, когда полем битвы своей последней лестничную площадку определили, о чем, собственно, думали? На лестничной площадке, святой отец, для засады мест не так много, знаете ли. Впрочем, – Павлик сердито отмахнулся, – эти нюансы – дело десятое. Тут итог важен. Вас, значит, товарищи бандиты в вожделенную Валгаллу отправят в пределах необходимой самообороны, а дальше что? Правильно, отец Иммануил! А дальше в эту самую Валгаллу вслед за вами я отправлюсь, как только до тетушки слухи о вашей героической кончине дойдут! Если она меня туда после вашего изгнания из прихода чудом не отправила, то теперь-то – верняк дело! Вы же ее знаете, и сами понимать должны, что ждет меня в итоге, печальном и неминуемом! Но и еще один нюанс имеется, – Павлик подмигнул гостю, которого весьма сильно потрясло все, только что услышанное, и погрозил тому пальцем. – Вы же, как титан духа, в Валгаллу под звон мечей переселяться собрались, да? А меня как туда отправлять будут, не задумывались? Мне даже представить себе это страшно, тетушку зная! Но одно могу сказать: героического меня ничего не ждет точно! Будет мой конец безрадостным, скорым и ни фига не таким романтическим, как у вас! Молчите, святой отец? И правильно молчите, между прочим! Тут любому разумному существу ясно, что прав я на все сто процентов, а вы и есть эгоист махровый, как я и сказал! И вы меня спрашиваете еще на голубом глазу: а что это вы, Павел, дескать, такой печальный?! Вы мне теперь сами и ответьте: мне что, веселиться полагается в свете перспектив моих ближайших? Радоваться мне, да? В ладоши, может, еще похлопать? Вот и скажите мне теперь, отец Иммануил, как вас после этого всего еще назвать можно?!

Потрясенный отец Иммануил молчал. Глаза его бешено вращались, борода встала торчком, а на бритом черепе проступили капельки пота. Одной рукой он держался за сердце, а второй размашисто перекрестился, с ужасом глядя на разгоряченного Павлика.

– Что молчите, святой отец?! Вы мне со всей космической прямотой ответьте: вы обо мне подумали хоть на секунду одну? Хоть на миг вас перспективы жизненные мои заинтересовали? – продолжал наседать тот.

– Что же делать-то мне?! Павел, я же как лучше хотел! Я же… – он не договорил и снова схватился рукой за сердце, продолжая с испугом смотреть на полное негодования – надо заметить, справедливого – лицо своего юного друга.

– Конечно, как лучше хотели… – с язвительной усмешкой кивнул Павлик и полез в карман за сигаретами. Прикурив, он задумчиво выпустил струйку дыма в потолок и скептически оглядел ошарашенного его отповедью гостя. – Только для кого лучше вы хотели, вот в чем вопрос! Я же говорю вам: эгоист вы, святой отец! По чужим трупам в Валгаллу рветесь!..

– Павел! – договорить фразу до конца отцу Иммануилу не дал раскат громового хохота. Не проронившего за время беседы ни слова типичного московского аллигатора волна внезапного веселья накрыла с головой и согнула пополам, отчего тот схватился за живот руками и навалился на стол. Бесконтрольные слезы текли по его лицу, но он хохотал с полной самоотдачей и не обращал никакого внимания ни на собственные мокрые глаза, ни на озадаченного его бурной реакцией рассказчика, ни на жалобно пискнувшую за стойкой официантку, ни на юного джедая. Отсмеявшись, Игорь Сергеевич вернул себе исходный чинный облик, хорошенько выдохнул, чтобы его утраченное душевное равновесие восстановилось заново.

– Я прошу простить меня великодушно, – обратился он с улыбкой к совершенно ошарашенному отцу Иммануилу и тут же повернулся в сторону Павлика. – Молодой человек! Я уже, конечно, привык к вам немного, но… – он хохотнул было снова, но заойкал и не стал рисковать. – Но тут вы самого себя превзошли, извините! Что же вы на святого отца так насели? Ему сейчас и так несладко, а тут вы еще! Нет, чтобы сочувствие проявить!

– Сочувствие? – Павлик негодующе мотнул головой и с удивлением посмотрел на своего спутника. – А ко мне кто сочувствие проявит? Когда тетушка меня по следам святого отца отправлять будет? Почему-то про меня тут в принципе никто и думать не хочет! Святому отцу плевать на меня, вам его жалко, а мне-то что делать теперь при этом раскладе? Мои жизненные перспективы тут кого-нибудь интересуют?

– Бросьте, не нагнетайте! – хозяин жизни с улыбкой подмигнул их удрученному гостю. – Во-первых, из любой ситуации выход есть, его только поискать нужно…

– Есть, конечно. Тут кто бы спорил, Игорь Сергеевич. Святому отцу на тюфяки залечь нужно – вот и весь выход из сложившейся ситуации. Вопрос только: на сколько по времени скрыться ему от назойливых товарищей необходимо, чтобы у них немного накал спал и тяга к сатисфакции маленько остыла? Тут, мне видится, не одним месяцем пахнет, если суровым фактам в глаза смотреть. Но я же отца Иммауила неплохо знаю, и вам сразу сказать могу: будьте уверены, что его героическую натуру такой расклад по определению устроить не сможет. А вы сами что скажете, святой отец? На тюфяки залечь готовы или как?

– На тюфяки?!

– Скрыться, в смысле, святой отец, на дно залечь, как в народе говорить принято. Вы же в Мексику хотели? Вот вам и повод чудесный, – Павлик прищелкнул пальцами. – Годика на два уехать, по стране покататься, пирамиды посмотреть, места силы тамошние изучить у вас желания непреодолимого вдруг не появилось? А не хотите в Мексику, так можно на Гоа куда-нибудь податься, или, если попроще желаете, – к Васиному товарищу в деревню? Поживете там себе спокойно, помедитируете, картины свои порисуете, а там, глядишь – и образуется все потихоньку. Может, забудут товарищи бандиты про вас, а может, банально и пошло плюнут. Хотя, – Павлик задумчиво почесал затылок, – возможно, и подольше вам в изгнании побыть придется… Кто ж знает-то, насколько у них память хорошая…

– Бежать?! Мне?! Да я!.. – святой отец встрепенулся, как конь, почуявший посыл умелого наездника, его глаза снова запылали нехорошим каким-то огнем, могучие руки сжались в кулаки. – А за «пидора» кто ответит?!!

– Вот вам и ответ, Игорь Сергеевич! – Павлик с саркастической усмешкой перевел взгляд с беспокойного батюшки на хозяина жизни и развел руками. – Вы гляньте на реакцию только! Не мирный служитель культа, а берсерк чистой воды! Святой отец, а заповеди как же ваши чудесные? Возлюбить ближнего своего там?.. Щеку в ответ подставить?..

– Щеку?! Может, им еще и зад подставить?! – рев оскорбленного в лучших чувствах отца Иммануила вызвал очередной приступ гомерического хохота у Игоря Сергеевича, а миг спустя вместе с ним хохотал и Павлик. Снова пискнула от неожиданности официантка, зашевелился замерший на стуле возле входа в кафе неподвижный доселе Вергилий. Отсмеявшись, Игорь Сергеевич положил руку на плечо взбешенному отцу Иммануилу и начал миротворческую акцию с простых слов:

– Да почему же сразу на тюфяки-то?.. Тут гораздо проще выход напрашивается, молодой человек.

– Охренеть! И какой же это, интересно?! Я даже при всей своей богатой фантазии особых альтернатив не вижу. Хотя, – Павлик хмыкнул и скептически пожал плечами. – Если только харакири себе святой отец сделает и записку соответствующую перед этим напишет: «В моей героической смерти прошу никого не винить! Ухожу в Валгаллу добровольно, осознанно и без малейшего пособничества Павлика». Так каждый свое получит: товарищи бандиты успокоятся сразу, святой отец в тонкости традиции любимой с головой окунется и в пространства неизвестные погрузится… Только тетушку, я вас сразу предупреждаю, этой ботвой хрен успокоишь. Так что и записки предсмертные – не выход…

– Павел! – Игорь Сергеевич взмахом обоих рук выразил протест. – Бросьте! Говорю же вам: не нагнетайте!.. Все проще значительно. Вы Азиза помните, надеюсь?

– Азиза? – Павлик нахмурил лоб и удивленно пожал плечами. – Хозяина ресторана? Помню, конечно, а он-то при чем в этом винегрете?

– А я думаю, что мы именно его мы и попросим ситуацию эту нам помочь разрешить.

– Не понял, Игорь Сергеевич?! А с какой стати Азизу-то в эту историю вмешиваться? Он же отца Иммануила и не знает даже…

– Если что, – хозяин жизни мягко улыбнулся и успокаивающе кивнул Павлику, – Азиз меня знает, и этого вполне достаточно будет, поверьте. Он человек отзывчивый, а тут явная несправедливость налицо, – типичный московский аллигатор с усмешкой покачал головой. – Вы вот на святого отца насели, но судя по его рассказу, товарищи эти не совсем корректно с ним поступить изволили. Отец Иммауил же в состоянии аффекта действовал, отчета себе не отдавал, что происходит! Да и потом, – Игорь Сергеевич посерьезнел. – Азиз – человек восточный, ему с гражданами теми, поверьте, язык проще найти будет. Поэтому поводов особых для беспокойства и волнений нет. Уж можете мне поверить: решится сия спорная ситуация в самые короткие сроки и без малейшего ущерба для отца Иммануила!

– Вы серьезно?

– Вполне, – типичный хозяин жизни мельком взглянул на запястье и чуть нахмурился. – Вот только пару деньков побыть где-то нужно святому отцу, пока мы с Азизом его задачку порешаем. Отец Иммануил, а вы где остановились-то, собственно? Вы же, насколько я понял, в субботу сюда приехали? Ночевали вы где, в гостинице?

– Зачем в гостинице? – то недоуменно пожал плечами и мотнул головой в сторону неподвижной фигуры у двери. – У Григория я остановился. Он, добрая душа, кров над головой мне обеспечил, так сказать…

– Кстати! – Павлик подскочил на месте, с веселым удивлением глядя на вышеозначенного доброй души Вергилия. – Святой отец, а как вы с гражданином-то этим познакомились? Это что, еще одно чудо такое? И что за вид у него непривычный? Мы ж его в субботу вечером наблюдали, как в город въехали, но выглядел гражданин, откровенно говоря, неважно совсем. Не то чтобы совсем плачевно, но… – он неопределенно покрутил в воздухе рукой, подбирая подходящие слова. – Да и потом, ему же тысячу целую Игорь Сергеевич выдал! С учетом сферы чувственных влечений товарища он сейчас возле ларька лежать где-нибудь должен после освоения ресурса, а тут – реально мистика полная!

– Почему мистика? – отец Иммануил удивленно пожал плечами и перевел взгляд с Павлика на Вергилия, так и не покинувшего свой пост около двери. – Слово божье чудеса творит, Павел, а мистики тут нет никакой…

– Слово божье? Ню-ню… – Павлик покрутил головой и требовательно кивнул нахохлившемуся батюшке. – Колитесь, святой отец! Это что еще за чудесная трансформация с гражданином за такой короткий срок случилась? Ваших рук дело?

– Да что колоться-то тут? – отец Иммануил задумчиво вздохнул, огладил бороду и неуверенно взглянул на заинтересованных мужчин. – Я же, как в город попал, Григория первого и увидел. Вышел на площадь – тут и он идет. C бутылкой в руках, – рассказчик перевел задумчивый взгляд на неподвижную фигуру у дверей и едва заметно улыбнулся. – Прямо навстречу мне идет… И пусть зелье бесовское в руках, а лицо, – он улыбнулся шире, – светлое такое!.. Идет и прямо светится весь, не поверите! Ну я и окликнул его… Разговорились. Где, спрашиваю, мил человек, на ночь можно остановиться-то тут? Денег нет, объясняю, в городе вашем чудесном – ни души знакомой, а ночлег требуется… Так он мне сразу и предложил: ко мне идите, мол, святой отец! Один, дескать, живу – никого не стесните. Мы и пошли… Приходим, а дома у него, – рассказчик повел широкими плечами, – в хлеву, не поверите, чище! Он за стаканы сразу, зелье это свое раскупоривать, а меня аж с души воротит! Ну, он – за стаканы, а я – за него! Ты что же, спрашиваю, сын мой, в такой разрухе-то обитаешь? Неужто душе твоей непутевой пригодно в свинарнике таком век коротать?! Насел на него, в общем… Не поверите, – отец Иммануил горделиво расправил плечи и разгладил бороду, – как снизошел в тот момент кто-то в меня! Я рот открыл только, а слова сами собой полились! Григорий и про бутылку забыл: слушает, и на глазах – слезы… А я еще пуще давай, да не сам, а опять как будто кто за меня говорит! Льются слова из меня, а на него гляжу – зацепило! Вот, наверное, с час я ему мозги и промывал с божьей помощью… Выдохся весь. Потом и за бутылку его взялся. Беру – и в ведро помойное ее! Он кинуться вначале хотел, – батюшка добродушно усмехнулся. – Глаза зажглись, руки трясутся, и – на меня! Но я рыкнул – он, как шелковый, на стул плюхнулся… Смотрю – опять слезы на глазах, не поверите!

– Поверим, святой отец. Вполне объяснимая реакция, кстати. Пузырь в помойное ведро на глазах товарища определили, что же ему теперь в ладоши хлопать от радости прикажете? Так что слезы на глазах вполне себе объяснимы тут и даже естественны, если хотите!

– Павел!.. – Игорь Сергеевич с улыбкой кивнул вскинувшемуся было рассказчику. – Продолжайте, святой отец, не обращайте внимания! Что дальше-то было?

– Дальше? Дальше я по комнате его прошелся. Разруха везде, срам, не приведи господи… Нашел рухлядь какую-то, на тряпки определил, и давай порядок наводить в берлоге его. Григорию тоже тряпку дал, так вместе с ним полночи срам этот и выскребали. Но он молодцом держался: на глазах слезы, шатает всего, но, пока не закончили с ним, так и крепился. Выскребли все начисто, отмыли, сели чай пить. Он про свою жизнь рассказывать начал, опять всплакнул. А я смотрю: живая душа-то у человека! Мучается она, страдает от срама этого! Ну я за него опять взялся… На диван уложил, укрыл, а его трясет всего! Не отпускает змий зеленый. Я тогда молитвой стал беса усмирять. Не поверите: так до утра почти и читал. Вижу: отпускать начало Григория. Лицо спокойным стало, благостным, так и заснул, аки младенец. За ним и я спать отправился. Проснулись – с новой силой за него взялся. В баню повел… Баня хорошая у них в городе. Вот мы там полдня и провели, пока окончательно дурь из него не вышла. Тряпье его сменили: вон костюмчик какой ладный теперь – на человека стал похож! Ну и мозги ему вправлять потихоньку принялся: про путь воина рассказал немного, «Хагакуре» почитал по памяти, из «Бхавад-Гиты» кое-что. Так и ходили с ним до вечера. Я же вас все высматривал, весь город, считай, обошли с ним, везде заглянули. Домой вернулись, чаю попили, проговорили почти до утра опять. Смотрю: ожила душа-то у человека! Как новый стал – в глазах блеск появился! Так и сказал мне: горько, дескать, отец Иммануил, за годы, во мраке проведенные, но теперь, дескать, с новой силой готов за душу свою с врагом рода человеческого биться! К зелью бесовскому теперь отродясь не притронусь под страхом проклятия вечного! Да я и сам понимаю: другой человек передо мной. Как засыпал он, так я ему опять почитал кое-что по памяти, в основном «Хагакуре». Про самураев рассказал, про путь воина еще… Не поверите, как вдохновился! Одна беда только, – он тяжело вздохнул и сокрушенно развел руками. – Как клещ, в меня вцепился теперь. Куда вы, говорит, святой отец, – туда и я! Мы же опять полдня вас сегодня искали, я и отчаяться уже успел. Все, думаю, не судьба вас увидеть и обнять напоследок. Завтра с утра в Москву двигать уж хотел… Григорию объясняю: нельзя тебе со мной, мил человек, – в беду попадешь! Я ему свое, а он мне в ответ: никак мне невозможно вас покинуть, святой отец! А если вас, мол, беда ждет какая, тогда тем более с вами до конца пойду! Костьми, говорит, лягу, но не брошу! У меня ж одна мысль только и была: как отделаться от него перед отъездом? Не везти же на смерть лютую и страшную человека? Ну а как на площадь вышли – машину увидели. Я еще в начале-то и вправду подумал: за мной, негодяи, явились. А Григорий мне: вчера, говорит, двое меня на этом джипе возили да денег еще дали. Тут и сверкнула надежда: сразу, не поверите, Павел, про вас подумал. Во-от… А дальше… – отец Иммануил развел руками, – дальше вы и сами теперь все знаете…

На некоторое время над столом повисло молчание. Павлик переглянулся с Игорем Сергеевичем, который так и продолжал восхищенно улыбаться, и сокрушенно развел руками:

– Убили, святой отец! Я думал, уже меня ничем не удивишь… Но вы смогли! В вас, я гляжу, способности паранормальные открываться начинают…

– В каком смысле?

– В прямом, отец Иммануил, – Павлик вздохнул и еще раз с удивлением оглядел неподвижного Вергилия, застывшего на стуле возле входа. – Такого гражданина молитвой и чтением «Бхавад-Гиты» к жизни нормальной вернуть – это…

Подходящих к данному чудесному событию точных слов в данный конкретный момент у Павлика в голове не всплыло, поэтому он махнул рукой и повернулся к своему спутнику. – Что делать-то теперь? С учетом открывшихся обстоятельств?

– Как что? – типичный московский аллигатор еще раз бросил взгляд на запястье и поднял руку, подзывая к столу официантку. – Теперь-то все совсем просто, Павел. Отец Иммануил пару деньков тут побудет, пока мы его вопрос не решим, а мы с вами – по коням и домой! О связи с отцом Иммануилом только договоритесь, как предупредить его, что возвращаться в родные пенаты без опаски можно…

– А вы точно думаете, что решится вопрос?

– Павел!.. – Игорь Сергеевич с укоризной посмотрел в ответ и приготовился вставать. – Считайте, уже решился.

– В рубашке вы родились, отец Иммануил! Даже не в рубашке, – Павлик покачал головой и тоже начал выбираться из-за стола, – в бронежилете!

Вся честная компания переместилась на улицу. Григорий держался чуть в сторонке, продолжая смущенно улыбаться Павлику и хозяину жизни, отец Иммануил неуверенно застыл возле внедорожника, с сомнением поглядывая то на своего новоявленного знакомого, то на улыбающихся путешественников.

– Может, все-таки с вами мне?.. Судьба воина, она же…

– Угомонитесь уже, святой отец! – Павлик решительным взмахом руки оборвал его на полуслове. – Успеете еще, навоюетесь! Зная вас, смело могу сказать: за чем, за чем, а за этим у вас дело не станет… Ну что, долгие проводы – лишние слезы? – он кивнул в сторону внедорожника.

– Удачи вам, отец Иммануил! – типичный хозяин жизни с улыбкой пожал руку насупившемуся святому отцу. – Пару деньков продержитесь, а там…

– Продержусь, – тот повел широкими плечами и задумчиво почесал бороду, оглядывая привокзальную площадь. – Пару деньков продержусь, чего не продержаться-то?..

– Ну вот и чудно, – Игорь Сергеевич с улыбкой кивнул торжественно-мрачному святому отцу, подмигнул так и маячившему в некотором отдалении Вергилию и уверенным шагом направился к водительской дверце. Пискнула сигнализация, взревел мотор.

– Ну что, отец Иммануил, держитесь тут! – Павлик с улыбкой протянул руку, а потом, помедлив, приобнял того за плечи и, будто устыдившись своего неожиданного порыва, резко отшатнулся назад. Еще через мгновение хлопнула пассажирская дверь, и внедорожник, взревев мотором, выкатился с площади и набрал скорость.

Некоторое время путешественники провели в полном молчании. Игорь Сергеевич периодически чему-то улыбался и тихонько покачивал головой, украдкой поглядывая на сонно-сосредоточенное лицо своего юного спутника.

– Ну что скажете, Павел? – наконец не выдержал он, но его прервало требовательное треньканье мобильника. Типичный хозяин жизни уверенно улыбнулся, мельком глянул на определившийся номер и поднес трубку к уху. – Слушаю. Доброго дня и вам, – Павлик с интересом смотрел на легкую улыбку на губах своего спутника и недоверчиво качал головой. На лице московского аллигатора не дрогнул ни один мускул. – Да, все обдумал, конечно. Какое решение? Готовьте сделку, – он кивнул головой, словно невидимый собеседник мог его видеть, и улыбнулся еще шире. – Рады? Я тоже, не поверите, рад. Да, давайте завтра прямо с самого утра и приступим. Раньше сядешь, как говорится, – он хохотнул. – Ну раз так, то до завтра. Хорошего дня, – он с усмешкой отложил телефон и с интересом повернулся к Павлику. – Ну что скажете, молодой человек? Как вам концовка мероприятия нашего? Не ожидали такого?

– Такого – нет. Думал, меня ничем уже особо не удивить, но таланта отца Фармазона я не учел, конечно… А я ведь в первый момент, как увидел его, действительно подумал, что умом по-настоящему тронулся, – Павлик зябко поежился и покачал головой. – Чудная история в целом, как будто сон до сих пор снится..

– Во-от!.. – Игорь Сергеевич на миг даже оторвался от дороги и назидательно кивнул. – Очень точно вы настроение мое передали сейчас, молодой человек! Я вспоминаю от начала до конца всю поездку, и мысль одна в голове: не может просто такого быть! До сих пор ощущение нереальности осталось, – он пожал плечами и нахмурился. – Не поверите, но мне даже как-то не по себе стало… И живот будто свело на миг. Странная реакция, – он бросил короткий взгляд на попутчика и сосредоточился на дороге.

– Нормальная реакция у вас, Игорь Сергеевич. И доказывает она только одно: чуйка у вас просыпаться начинает.

– Не понял, извините?

– Не поняли вы, Игорь Сергеевич, потому что опыта пока у вас маловато. Да-да!.. – Павлик нахмурился и сосредоточенно уставился в окно на нескончаемый сосновый лес. – Именно чуйка у вас сейчас просыпается, от того вам и не по себе. Но я вам со всей космической прямотой скажу: я сам давно не видел, чтобы сила так себя проявила явно. Вот вы сейчас эту силу и почувствовали, а то, что у вас живот свело, это еще одно подтверждение, если хотите знать. Как дон Хуан бы сказал, тело ваше лучше вас чувствует. Вы умом еще осознать ничего не успели, а тело уже знак дает…

– Загадками говорите, Павел. Попроще можно? Что значит «сила»? Вы переживания наши в виду имеете, что сильные они были?

– Да нет, – Павлик усмехнулся и бросил задумчивый взгляд на лицо собеседника, донельзя заинтересованное и напряженное одновременно. – Переживания вообще не при чем… Тут именно в присутствии силы все дело. В ощущении ее…

– Павел! Что за сила-то?

– Сила? – вместо ответа Павлик замолчал, приоткрыл окно и с наслаждением подставил лицо потоку воздуха. Ему пахло хвоей, свежестью и почему-то земляникой. Некоторое время он так и сидел, улавливая долетающие запахи, а потом закрыл окно и произнес с немного чудаковатой улыбкой. – Долго не смогу, Игорь Сергеевич, отрубиться боюсь, но в двух словах объяснить попробую, пусть вы и вопрос слишком уж глобальный задали. Но, слава богу, за меня все давно мудрые люди сказали, так что мне проще будет. Вы сами же упомянули, что вам все произошедшее нереальным видится, так?

– Как сон… Особенно после святого отца вашего и истории его расчудесной это ощутимее стало. Вроде все на местах и хорошо, а ощущение необычное, – Игорь Сергеевич поморщился и прищелкнул пальцами. – Слов не подберу что-то, чтоб точнее выразиться.

– Не парьтесь, Игорь Сергеевич… Главное, что чувство есть, – Павлик хмыкнул. – Как правило, наоборот бывает, если хотите знать: чувства нет у людей, а вот словами все объяснить готовы. А если коротко, то тут такая штука: не обманывает вас чувство ваше. Я ведь сейчас, не поверите, о том же самом размышлял почти. Мы с вами уникальную возможность имеем как бы сверху на ситуацию эту взглянуть. И начало, и середина, и конец – все как на ладони перед нами! Так вот я вам сейчас со всей ответственностью и скажу: если здраво к вопросу подходить, то вся поездка наша есть цепь совпадений, безумных и невероятных. Что знакомство наше с вами, что сама идея на церемонию поехать, тут уже, извините, странности сплошные. Вы что, всех с собеседования в ресторан везете? Нет, конечно… – он пожал плечами. – Да и я почти никому и десятой доли не рассказывал того, что вам, как на исповеди, выложил. Но тут же – как прорвало плотину… Плюсом еще – и трабл тот ваш аллигаторский, и необходимость задачу в самые короткие сроки решить. А теперь историю святого отца возьмите… Здесь даже не мистика уже, а, – он зябко повел плечами и нахмурился еще сильнее, – полная хрень начала творится. Я же не просто так к святому отцу с хронологией приставал-то!.. У меня же сразу ощущение такое сложилось: засада тут какая-то, подвох! Вы сами посудите: отец Иммануил ведь реально по нашим следам шел! Часа, наверное, не прошло, как он за нами в город въехал! А если б встретились мы с ним в тот день, если б на час раньше он до города добрался, считайте – каюк церемонии нашей!

– Почему?

– По жизни, Игорь Сергеевич. Церемония была бы, конечно, но, можете на слово поверить, совсем другой бы она вышла, со всеми вытекающими последствиями…

– Думаете?

– Зна-а-аю, – протянул Павлик и подмигнул все еще напряженному хозяину жизни. – Знаю, Игорь Сергеевич! Во-первых, если б Вася с отцом Иммануилом вместе сошлись, – он тяжело вздохнул, поморщился и махнул рукой. – Короче, будьте уверены: ничего хорошего бы не вышло из этой затеи. Кипеш один сплошной да еще, может быть, битва отца Фармазона с союзником…

– Наговариваете на святого отца, молодой человек!

– Наговариваю? – Павлик удивленно пожал плечами и усмехнулся. – Фактам упрямым я в глаза смотрю, Игорь Сергеевич! Этой героической натуре по фигу, с кем в битву вступать, как вы, наверное, уже сами понимать начали. Бандиты дагестанские, союзник, – он махнул рукой. – Пофиг кто, лишь бы битва была! Но шутки шутками, а если б с нами святой отец увязался, все иначе бы совсем развернулось. И вам бы, кстати, уже не до своей задачи было бы, и Вася б без своего переживания остался, да и я… Час какой-то, заметьте, все и определил, по большому счету, а в итоге? Вы свою задачу решили, Васю вскрыло так, как никогда раньше, да и мне обломилось некисло, – Павлик усмехнулся и покачал головой. – Но сегодня-то опять сплошной анриал творится. В кафе не собирались – заехали, по второй чашке кофе заказали опять же… А если б мы на пять минут раньше вышли?.. А если б вообще туда не заезжали?.. А чуть позже?.. И таких «если», Игорь Сергеевич, вагон и тележка маленькая уже набралось. Короче говоря, выходит, что такую цепочку совпадений нарочно сложить – нереально просто. Здесь ведь – как по нотам, каждое действие в нужное время происходило, будто по расписанию, если хотите. Чуть нарушь график – всему кирдык, но у нас-то реально все, как пазл, сложилось!

– А к чему вы это, молодой человек? Согласен, – Игорь Сергеевич немного нахмурил брови и кивнул, – совпадения чудные. Но что доказывает это, по-вашему?

– Присутствие силы. Или, если хотите, ее прямое вмешательство. Руководство даже, будет лучше сказать…

– Опять загадками говорите!

– Нет. Тут не в загадках дело. Просто в таких случаях слова вообще бесполезны, Игорь Сергеевич. Ни определения невозможно дать силе, ни потрогать ее, ни увидеть… – Павлик развел руками. – Только одно можно – последствия ее вмешательства в вашу жизнь наблюдать. Это – как присутствие живое… Незримое вроде бы, неуловимое, но плоды вмешательства этого материальны вполне, сами ж видите! Я еще раз повторить могу: эти два дня наши и есть живое доказательство того, что сила с нами все время была. Вела нас, если хотите, направляла, – он утомленно прикрыл глаза и чуть откинул сиденье назад, устраиваясь поудобнее. – Ну а история отца Фармазона – последняя капля… Тут за что ни возьмись – сплошное чудо на чуде и чудом погоняет, – он махнул рукой, не открывая глаз, и слабо улыбнулся. – То, что он нас нашел, вообще за любые рамки выходит, но и нашел-то ведь как? И мы свои дела сделать успели, и он – свой подвиг миссионерский совершить… Все опять в положенное ему время, как видите. Но эти совпадения, они же нитками белыми шиты! Не бывает такого в жизни, просто не бывает! Но у нас было же… И причина тому одна: когда сила ведет – любые чудеса нормой становятся. Вы, Игорь Сергеевич, это все на уровне чувств ощутили, на уровне тела, если хотите. А то, что живот у вас свело, показательно очень. Сила часто именно так и ощущается, как дискомфорт в солнечном сплетении, будто сводит его. А нестыковки всяческие и совпадения странные, если вам мое мнение интересно, сила нам специально ощутить и прочувствовать дала.

– Зачем?

– Да чтобы ощутили вы ее, Игорь Сергеевич! По сути, путь только тут и начинается, если руку на сердце положить. В тот момент, когда вы в жизни эту силу почувствовали. Отношения с ней выстраивать начинаете, задачи учитесь видеть, которые вам она подбрасывает, решения, – Павлик вздохнул и открыл глаза, невидящим взором уставившись на асфальтовое полотно перед капотом. – Ну а с непривычки, конечно, и дискомфорт, и испуг могут случиться. Вот вам и объяснение ощущениям вашим. Но это, Игорь Сергеевич, самое ценное и есть, если хотите мое мнение знать.

– Почему? Почему самое ценное?

– Да потому, что сила и есть учитель. Руководитель, организатор, если удобнее вам так. Ум ни фига не знает и знать не может, что ждет нас, что нужно нам сейчас для развития нашего. Ум не знает, а сила не просто знает, она нам все эти уроки и дает. И решения задач указывает, и пути правильные, и людей нужных на пути нам даст – все, что потребуется, короче. Вот как только вы в жизни своей ощутите присутствие это, считайте, что все самое интересное и началось. Именно тут, Игорь Сергеевич, а не где-то еще. Если есть присутствие это в жизни, если ощущаете вы его, будьте уверены: везунчик вы невероятный! А если нет связи такой, – Павлик с кривой улыбкой отмахнулся, – считайте, и нет ничего у вас настоящего и нужного.

– Сила – это бог?

– Господи! – Павлик страдальчески прикрыл глаза. – Опять! Дух, бог, разум космический, присутствие живое – какая разница-то? Я же вам сто раз говорил уже: хрень это все, слова только, мертвые и пустые! Связь такая у вас либо есть, либо ее нет. Если ведет вас что-то по жизни, учит, направляет, оберегает, какая вам разница, что оно этакое? А если нет ничего подобного, опять же, какая разница, с кем связи нет? Вам-то не пофиг, где вы деньги потеряли? То ли на улице, то ли в автобусе кошелек вытащили, а смысл-то один – пусто в кармане! Логику теперь понимаете?

– Понимаю, – Игорь Сергеевич взглянул на утомленного спутника и заботливо добавил. – Ложитесь, Павел, отдыхайте. Вы в надежных руках, у Москвы разбужу!

– Хорошо, – Павлик согласно кивнул, откинул сиденье еще сильнее и, укрывшись курточкой, закрыл глаза.

Перед его взором сразу возник длинный черный тоннель, уходящий началом в бесконечность. Туннель медленно завращался, и из его глубины на Павлика стали наплывать лица. Знакомые, незнакомые, смутно забытые, они множились, увеличивались и медленно таяли, превращаясь в мерцающую, словно сотканную из осколков звезд, дымку. Мягкая подушка сна придавливала сознание Павлика, и вскоре тоннель с лицами исчез, а он сам провалился в небытие, хотя на его губах застыла прежняя широкая улыбка. Проснулся он только один раз: уже вечерело, они остановились на заправке, но водителя нигде не было видно, однако Павлик, сонно покрутив головой, решил не загружаться понапрасну и опять отключился от внешнего мира.

Когда легкий толчок в плечо выдернул его из теплого оцепенения, он завозился на сиденье, медленно приходя в себя и сонно щурясь на дорогу. Вокруг все заливал яркий свет фонарей, машина летела по широкому шоссе в большой компании, спереди уже надвигалось море огней. Ошибиться было трудно, что и подтвердил голос с водительского сиденья:

– Москва, молодой человек! – Игорь Сергеевич поприветствовал его с доброй улыбкой и с хрустом потянулся, разминая спину. – Как вы?

– Я-то?… – еще в полусне уточнил Павлик. – Нормально вроде, – он осторожно тряхнул головой, разгоняя дремоту. – А вы?.. Выглядите огурцом, если что.

– И чувствую себя так же, Павел. Как говорят, на одном дыхании доехали! Точно – лет десять сбросил, будто и не было сотен километров этих! Давно себя так хорошо не ощущал, хоть и дорога не близкая. Куда едем, молодой человек?

Павлик назвал адрес, хозяин жизни уверенно кивнул, и его верный «гелик» въехал в город. Несмотря на поздний час машин на дороге, разумеется, хватало. Вереница красных стоп-сигналов, нервные гудки – Павлик даже немного оторопел от проявлений большого города, по которым еще не успел соскучиться. Он несколько раз подсказывал дорогу, и уже через сорок минут внедорожник притормозил у его дома. Игорь Сергеевич помог выгрузить вещи, а потом оба неловко застыли друг напротив друга. Так и стояли молча несколько секунд: Павлик – чуть заметно улыбаясь, типичный хозяин жизни – непривычно торжественный и строгий.

– Павел! – Игорь Сергеевич сделал шаг навстречу и замер, подбирая подходящие слова. – Я должен… – он запнулся, поморщился, тряхнул головой и снова открыл рот, но Павлик мягким жестом прижал палец к губам, купировав его порыв на корню:

– Нет, Игорь Сергеевич, – внезапная улыбка, широкая и невероятно светлая, расцвела на его лице. Он отрицательно покачал головой. – Не нужно! Знаете, как на Востоке говорят? Я все сам прочитаю в вашем сердце! – он улыбнулся еще шире и сделал легкий шаг назад, покачивая головой и внимательно разглядывая стоящего перед ним хозяина жизни. – Не нужно! Слова и тут лишними будут… А потом, – он заразительно рассмеялся. – Вы вот мне сейчас скажете, что хотите, я отвечу, а потом у вас новые вопросы появятся, и вашей встрече аллигаторской завтра – каюк! – он подмигнул, и его спутник расхохотался в ответ.

– Разве что так!.. Ну что, молодой человек, у меня теперь – полная неизвестность впереди. Где буду, с кем, когда с вами увидеться теперь доведется, не знаю, но одно скажу вам: я эти два дня никогда не забуду! А слов благодарность мою и чувства выразить, вы правы, наверное, и нет у меня…

– Вот и чудненько! – обрадованно кивнул Павлик и протянул ему руку. – Да пребудет с вами сила, Игорь Сергеевич! Ну, долгие проводы – лишние слезы, так говорят в народе?

Типичный хозяин жизни помедлил, с улыбкой кивнул и, сделав шаг навстречу Павлику, заключил того в крепкие объятья. Когда он отступил назад, глаза его подозрительно блестели. Наверное поэтому он коротко кивнул на прощанье, резко развернулся. Хлопнула водительская дверь, и внедорожник резко рванул со двора. Павлик еще несколько минут задумчиво смотрел вслед его удаляющимся огням, затем оглядел пустынный двор и вдруг напрягся. Ему показалось, что рядом с детской площадкой мелькнула чья-то тень, и он принялся крутить головой, всматриваясь в чернильную ночь. Затем с облегчением выдохнул, чуть слышно чертыхнулся сквозь зубы и начал медленно собирать разложенные на асфальте вещи.