Ледяные розги ветвей хлестали по щекам. Ноги мчались вперед так, что туловище отставало. Обледеневшую голову закручивало вбок на девяносто, сто градусов. Глаза вспучивало. Язык выдирало.
Рукава цеплялись за сучья, раздиравшие одежду. Одной рукой то и дело приходилось вышибать другую, застрявшую в ловушках…
Расщепленное восприятие лишь спустя некоторое время разродилось элементами реальности в виде тощих елок.
Еловый лес сначала казался бороной, брошенной гигантом на сопку. Борона причесывала звездное небо.
Илья лежал на спине, уже контролируя процесс.
Он понял: был день, но кончился, и наступила ночь, и он отбился от холодного духа Сибири.
Илья встал, выпрямился и пошел дальше в поисках людей с их теплыми очагами и сердцами.
Огибая метлой торчащих из одного буерака елей, Илья поднял голову, и его взору предстала страшная когда-то, но сейчас милая до слез, знакомая с детства, картинка.
Окруженная безмолвным лесом среди залитой лунным светом поляны стояла избушка на курьих лапках.
Илья осел в сугроб, зачерпнул пригоршней снег и с блаженным чувством ощутил вкус воды, за которым пришло чувство голода.
Присмотрелся. Не лапки это вовсе. Сваи. Трехметровые. Для тайги – обычное дело. Делают так по двум причинам. Чтобы избежать затопления в период половодья и чтобы спасти от разорения медведями.
Ни одна тропка, ни один след не вели к избе. Труба не дымила. Лишь стекла малюсеньких окон вспыхнули неожиданно ярким светом…
Он вздрогнул: избушка показалась обитаемой.
Сделал несколько шагов. Блестящий огонь передвинулся вместе с ним и исчез. Это было всего лишь отражение луны и звезд…
– Избушка-избушка, стань к лесу задом!
Он произнес эту фразу вслух, и лес поглотил ее жадным молчанием, будто изголодавшийся малыш – сдобный пряник.
Отцепив лыжи, он поднимался по лесенке на порог, будто в старый забытый столетие назад отчий дом.
«Командорская изба» –гласила надпись над входом.