Когда пророки обрушиваются с речью против жертвоприношений, храмовой службы и праздников, они не отрицают их значимость в истории народа. Они обнажают утрату смысла, которая наступает, когда форма отделяется от присутствия. Жертва, принесенная без внутреннего разворота, становится не посредником, а прикрытием; ритуал, исполненный без напряжения различения, превращается в рутину; храм, утративший святость как напряженное пространство встречи, становится просто зданием, обслуживающим культ. И в этом – не в презрении к священному, а в нетерпимости к его опустошению – и заключается радикальность пророческой критики.
Пророки не требуют упразднить ритуал, они разоблачают его, когда он становится способом избежать встречи. Они не отвергают храм как место, они отвергают храм как гарантию. Когда человек приносит жертву, но при этом игнорирует справедливость, милосердие и истину, он использует религию как замену ответственности. И тогда жертва уже не является жестом благодарности или покаяния – она становится способом усыпить совесть, откупиться, обойти внутреннее требование. В этот момент религиозность перестает быть путем и становится маской. А значит, и храм, и служение, и праздники теряют свое основание: они больше не несут смысла, а лишь оформляют пустоту.
В этом контексте критика Исаии, Амоса, Иеремии, Осии – это не агрессия против культа, а отчаянная попытка вернуть различение. Не сами ритуалы становятся злом, а их механизация. То, что должно было быть местом встречи, становится местом фиксации. То, что было напоминанием о Завете, становится системой управления. И пророк говорит: «Я ненавижу ваши праздники, Мне опротивели ваши собрания» – не потому, что они плохи сами по себе, а потому, что в них больше нет живого. Нет напряжения, нет подлинности, нет страха и трепета, без которых любое приближение к святому превращается в имитацию.