Это видно уже в структуре канона: сама идея «закрытия» Писания рождается не из полноты, а из страха – страха перед множеством голосов, перед возможной несогласованностью, перед непредсказуемостью действия Духа. Канон – это не мера завершенности, это форма охраны. Все, что возникает вне него, воспринимается как угроза. Но Дух не подчиняется списку книг, и откровение не соизмеримо с экзегезой. То, что однажды вмешалось, не становится принадлежностью системы: оно может снова заговорить – и совсем не там, где его ждут.
В этом и кроется главный парадокс религиозной формы: она одновременно хранит и блокирует. Без нее невозможно передать память, но с ней невозможно удержать живое. Институция создает язык, структуру, дисциплину, но в тот момент, когда она начинает говорить от имени откровения, она неизбежно выхолащивает его суть. Потому что подлинное слово Бога не формализуется и не проходит через согласование. Оно приходит – или не приходит. Его нельзя вызвать, воспроизвести, зафиксировать. Оно всегда остается больше, чем то, что может вместить религиозная форма. И потому откровение не может быть заключено в религиозную форму или встроено в устойчивую структуру – не из-за враждебности к религии, а по самой своей природе.
В этой двойственности – необходимости формы и ее ограничивающем действии – проявляется основное напряжение религиозного бытия: без институции откровение исчезает в беспамятстве, но с институцией оно утрачивает живость, из которой и рождается как событие. Память нуждается в структуре, но откровение не принадлежит памяти – оно всегда превосходит ее, нарушает ее границы и не дается в распоряжение. И когда структура, изначально предназначенная лишь для хранения следа, начинает говорить от имени того, что она хранит, тогда различение между тем, что живо, и тем, что просто воспроизводится, оказывается устраненным. В этот момент система перестает быть средством и становится авторитетом; она больше не бережет откровение, а подменяет его собой. В этой точке начинается постепенное смещение: то, что было лишь носителем, теперь становится источником, а голос, исходящий не из нее, но сквозь нее, оказывается вытесненным, замещенным, обезвреженным.