В этом смысле метод книги ближе к феноменологическому наблюдению, чем к историко-догматическому анализу. То, что здесь называется верой, не рассматривается как набор утверждений, не сводится к учению, не подается как объект, подлежащий защите или уточнению. Речь идет не о содержании, а о состоянии восприятия, в котором возможно услышать, когда уже невозможно быть уверенным. Эта работа не строит альтернативу богословским традициям, но и не следует за ними. Она идет другим путем – отслеживая то, где голос начинает исчезать, где структура подменяет различение, где система начинает говорить вместо откровения, и где тот, кто хотел бы услышать, уже не может отличить присутствие от его интерпретации.
Интеллектуальная опора книги лежит в области, которую трудно вписать в одну дисциплину. Это размышление не родилось из одной школы. Оно возникло на стыке нескольких форм внимания. Историко-критическая традиция в лице Велльгаузена, Ван Сеттерса, Томпсона, Финкельштейна разрушила иллюзию линейной и цельной истории откровения, показав множественность источников, напряженность между слоями и разницу между богословием и редактурой. Феноменологическое мышление, опираясь на трансцендентальный поворот Канта и развиваясь в трудах Гуссерля, Хайдеггера и Рикера, научило смотреть не на то, что утверждено, а на то, как оно переживается – и какие условия делают переживание возможным. Работы Симоны Вейль и Франца Розенцвейга показали, что вера – не акт согласия, а способ быть в мире, удерживая внимание к тому, что невыносимо. И, наконец, книги Карлоса Кастанеды и труды Алексея Ксенздюка, вопреки своей нестандартной форме, оказались формой духовной дисциплины, в которой различение, безупречность и восприятие не только мыслится, но и практикуется – вне теологии, но с точностью, которую теология нередко теряет.