Но с того момента, как откровение фиксируется и утверждается в форме, оно перестает быть откровением в собственном смысле. Оно становится учением, текстом, доктриной, но не событием. И вот здесь возникает ключевая проблема: возможно ли придать устойчивую структуру тому, что по своей природе не формализуется – а только переживается, различается, рождается в настоящем? И этот вопрос и ставит нас перед следующим шагом.
Институция предполагает форму, порядок, повторяемость и воспроизводимость. Откровение – напротив, всегда является событием, разрывом, непредсказуемым вмешательством, которое не поддается ни повторению, ни тиражированию. Все, что возможно упорядочить, уже не является откровением в подлинном смысле. Оно может быть следом, памятью, формой хранения, но не самим вмешательством. Попытка заключить откровение в устойчивую структуру – это всегда попытка превратить момент встречи в механизм, сделать живое – функцией, а дар – предписанием. И в этом процессе не происходит сохранения, происходит подмена.
Сакральное, как феномен, требует присутствия. Его невозможно увековечить – можно лишь удерживать готовность к его возвращению. Институция же устроена иначе: она не ждет, она утверждает, она стабилизирует. Она не может жить в неопределенности, она требует норм, протоколов, стандартов, границ. Даже если она говорит об откровении, она говорит о нем в прошедшем времени – как о событии, уже случившемся и уже понятым. Но любое откровение, если оно действительно есть, не может быть понято в терминах, уже существующих. Оно всегда требует сдвига, разрыва, пересмотра. Поэтому любая попытка вписать его в систему обречена на редукцию: его оставляют, но уже не слышат. Его чтут, но не различают. Его воспроизводят, но в виде формы, а не в виде опыта.