Официальная религия боится не зла – она умеет его устранять. Она боится живого – потому что оно не управляется. В этом смысле пророк всегда оказывается в оппозиции: не к доктрине, не к храму, не к верующим, а к механизму самоутверждающейся религии, который перестал быть средством различения. Его голос – это голос разрыва, не потому что он ищет конфликта, а потому что он не может больше подстраиваться под ложную целостность. Он не разрушает религию, он возвращает ее к себе. Но этого-то религия и не прощает.
Пророк, говорящий тем же именем, что и литургия, тем же голосом, что и Писание, оказывается врагом не потому, что его речь лжива, а потому что она непредсказуема и неподконтрольна. По этой причине христианство довольно рано сделало решающий шаг: оно закрыло откровение. Этот акт – не просто завершение списка книг, не только решение о каноне. Это была попытка поставить предел живому вмешательству. С этого момента Бог мог говорить лишь через то, что уже утверждено. Не потому, что Его голос действительно замолчал, а потому что структура, выстроенная вокруг нормативного слова, не могла допустить слова нового. Канон стал не только границей Писания, но и фильтром бытия: если не вписывается – значит, не от Бога.
Так откровение – то, что всегда было вторжением, прерыванием, нарушением предсказуемого – превратилось в архив. Его можно изучать, цитировать, защищать, но уже нельзя услышать. Живое слово оказалось вытеснено комментарием, вмешательство – обрядом, различение – экзегезой. Все, что выходит за рамки утвержденного корпуса, классифицируется как подозрительное: частное, харизматическое, сектантское, еретическое. Страх перед беспорядком оказался сильнее доверия к Богу, говорящему в настоящем. Вера в завершенность победила готовность слышать.