Оппозиционность пророка не определяется его политической позицией, а коренится в самой структуре религиозной институции. Не потому, что он бунтует, а потому что он говорит из другого источника. Его речь не согласована, не санкционирована, не вписана в систему, где слово становится функцией: функцией утешения, исправления, поощрения, наставления – но только не вмешательства. Поскольку вмешательство – внезапное, неуместное, не согласованное с литургическим циклом и каноном – делает пророка не столько дискомфортным, сколько угрожающим. Он появляется там, где стабильность уже принята как синоним истины, и потому любое нарушение тишины будет воспринято не как сигнал, а как преступление.
Религия в своем зрелом виде – это всегда система, пусть даже рожденная из огня. Система стремится к повторяемости: она организует спонтанное, фиксирует подвижное, систематизирует то, что возникло как исключение. Поэтому в центре религии оказывается не дар, а порядок. Даже если этот порядок основан на прежнем откровении, он постепенно начинает защищать форму вместо того, чтобы служить содержанию. Все, что выходит за пределы кодифицированного языка, воспринимается как отклонение – и тем более опасным, чем ближе оно к истоку.
История Израиля – это история постоянной борьбы между пророческим вмешательством и жреческой структурой. Священство отвечает за порядок, пророчество – за присутствие. Первое сохраняет, второе вмешивается. И потому эти два начала никогда не совпадают. Пророк может быть священником (как Иезекииль), но тогда он перестает быть частью жреческой иерархии и говорит против нее. Может быть царем (как Давид, когда произносит обличающие слова через псалом), но не тогда, когда он царствует, а когда сокрушается. Может быть учителем (как Иисус), но только до тех пор, пока его слово не начнет разрушать сами основания учительства.