В истории Израиля не было события более парадоксального, чем разрушение храма. То, что казалось невозможным – обрушение святого места, в котором пребывает имя Бога, – стало реальностью. Но в этом обрушении Писание видит не только вину народа, но и глубокую духовную закономерность: форма, утратившая связь с живым, не может быть священной. Без различения даже святыня становится идолом. Даже место, в котором звучало Слово, становится преградой, если никто больше не хочет слышать. Это главная трагедия храма: он не был отвергнут Богом, он стал недоступным для Бога, потому что вместо пустоты в нем поселилась завершенность. А Завет никогда не существует в завершенности – он всегда зовет дальше.
Глава 4. Пророки: голос различения в системе
Современное восприятие пророка почти неизбежно сводится к образу человека, наделенного способностью заглядывать в будущее, говорить о грядущем с уверенностью того, кто знает, а не надеется, кто сообщает, а не различает. Эта логика укоренена не только в религиозных ожиданиях, но и в светской культуре, которая охотно превращает пророчество в форму сакрального прогнозирования – в сообщение о событиях, еще не наступивших, но уже каким-то образом определенных. Однако в библейской традиции, особенно в ее семитском основании, пророк никогда не мыслится как ясновидец или медиум, получающий откровение в виде схемы будущего. Его назначение совершенно иное: он появляется не для того, чтобы открыть завесу грядущего, а чтобы вскрыть несоответствие настоящего, не для того, чтобы сказать, что случится, а чтобы заставить распознать, что уже произошло – не снаружи, а внутри. Пророческое слово не связано с предвидением, потому что оно исходит не из знания, а из сопряженности с живым, не из интеллектуальной проницательности, а из онтологической отзывчивости к тому, что больше не может быть скрыто.