Храм, построенный Соломоном, становится архитектурным и богословским центром – величественным символом Завета. Но сам этот символ уже не несет в себе вызова, потому что он окончателен. Храм – не шатер, не палатка странствующего народа, не место встречи в пустыне. Он неподвижен, массивен, великолепен. И вместе с ним вера перестает быть гибкой. Присутствие фиксируется в координатах, в ритуале, в расписании. Соломон делает то, чего не сделал Давид: он превращает Завет в форму. Он утверждает его в камне, и тем самым снимает с народа необходимость различать – теперь достаточно приходить, приносить, исполнять. Так мудрость, начинавшаяся как способность различать, становится логикой контроля, что делает конец правления Соломона таким глухим.
Он начинает с молитвы – как с внутреннего обращения, как с желания быть в согласии с тем, что зовет, – но постепенно этот начальный импульс растворяется в компромиссах, которые уже не воспринимаются как отступление, а лишь как необходимая часть зрелого управления. Его путь начинается с посвящения, но приводит к стремлению умиротворить элиты, стабилизировать порядок, сохранить равновесие, пусть даже ценой утраты исходного слушания.
То, что когда-то было вниманием к голосу, становится системой внешних альянсов, стратегией, политикой, дипломатией. Его многочисленные браки, его великолепие, его расчетливые ходы – все это не нарушает закона впрямую, не выглядит как открытая измена, но незаметно отводит его от того состояния сопричастности, в котором вера еще была живым откликом. Он больше не слышит, потому что слышание заменено знанием, не как инсайт, а как уверенность в правильности. Он больше не различает, потому что различение уступило место системе, которая объясняет, регулирует, обосновывает. Он больше не просит, потому что не нуждается – он распределяет, распоряжается, назначает. И в этом суть не в том, что он согрешил, а в том, что все завершилось: то, что когда-то начиналось как отклик на зов, стало властью, а вместе с властью пришла тишина.