Франц Розенцвейг, в «Звезде избавления», подчеркивает, что откровение всегда происходит в конкретности отношения – между Богом и человеком, а не между Богом и категорией. Любая попытка превратить откровение в общий ресурс – будь то в виде религиозной идеологии, сакраментальной практики или нравственного учения – ведет к разрушению самой структуры присутствия. Пауль Тиллих говорит о религиозном сообществе не как о хранилище Духа, а как о пространстве риска: там, где исчезает риск, исчезает и живое. Дар, данный всем, – это не распределение по праву, а вызов каждому. Но вызов, обращенный ко всем, не может быть услышан одинаково. И если различение стирается, остается только внешняя форма принадлежности – то, что можно повторить, засвидетельствовать, формализовать.
В этом и заключается трагический парадокс христианской универсальности: вера, призванная быть внутренним откликом на необъяснимое, становится набором признаков принадлежности к определенной общности. Прозрачность отклика уступает место кодификации, различение – догмату, живое свидетельство – механизму передачи. То, что когда-то могло вспыхнуть только в одиночестве и под угрозой разрыва с привычным миром, теперь доступно без усилия, без риска, без пустоты. Но это доступность – фиктивна. Она порождает впечатление участия, но не вызывает движения. Она предлагает утешение, но не провоцирует различение и потому она соблазнительна: массовая вера снимает напряжение, которое делает откровение возможным, и заменяет его утвердительным утверждением: ты уже включен, ты уже спасен, ты уже имеешь. Вся внутренняя работа сведена к формальному подтверждению полученного.