Так в этом состоянии и совершается то, что позже будет называть отступлением: не потому, что народ вдруг перестал знать заповеди, и не потому, что стал открыто враждовать с Богом, а потому, что вера перестает быть источником внутренней жизни. В нее больше не нужно вслушиваться, потому что теперь все уже устроено. Земля разделена, поселения основаны, жертвы установлены. Возникает первая фаза насыщения: духовная жизнь начинает восприниматься как должное, как естественное продолжение пребывания в обетованной земле. Но обетование, превращенное в статус, начинает истончаться. И вместо благодарности рождается самодовольство, вместо страха Божьего – уверенность в своем положении, вместо напряженности восприятия – равнодушие. Грехи народа, описанные в Книге Судей, – это уже не случайные падения, это симптом утраты остроты пути.
На фоне достигнутого всегда возникает соблазн стабилизировать успех, закрепить присутствие, сделать откровение наследуемым. Но откровение не передается как имущество, оно не живет по инерции. Оно требует постоянного различения, обновления, согласования. Без этого оно уходит – незаметно, без катастрофы, без трагедии. Сначала исчезает внимательность, потом исчезает тонкость различения, потом – доверие. На место веры приходит механизм: что нужно сделать, чтобы все продолжало работать. И в этом переходе от жизни к функции, от Завета к привычке, от сонастроенности к эксплуатации и рождается реальность, которую Библия называет злом – потому что она исходит не из живого отклика, а из утраты контакта.
После входа в землю Израиль сталкивается уже не с внешним врагом, а с внутренним истощением. Пространство достигнуто, обетование как будто исполнено, но смысл начинает ускользать. Чем прочнее уклад, тем слабее внутренняя напряженность восприятия. Грех эпохи Судей – не в нарушении заповедей, а в утрате самого различающего слышания: заповеди сохраняются, но уже не звучат. То, что было живым Словом, становится частью обычая; Скиния, некогда местопребывание голоса, все чаще воспринимается как реликт, связанный с ритуалом, а не с присутствием. Религиозная форма остается, но теряет свою напряженную открытость. Все выглядит правильно, но наполняется усталостью – не телесной, а духовной: усталостью от пути, который некогда требовал сердца; усталостью от различения, которое удерживало народ в живом соучастии; усталостью от Бога, Который перестает быть зовом и становится частью культурной памяти. И в этой усталости уже зарождается то, что позже станет институцией.