Пророки будут возвращать к этой утрате снова и снова. Они будут говорить, что Бог не живет в храме, если храм стал крепостью лжи. Что жертвы не принимаются, если они служат лишь сохранению статуса. Что ковчег – не гарантия, если Завет мертв. Но народ, привыкший к видимому, будет все менее способен к различению. Присутствие требует пустоты, тишины, подвижности. Символ дает уверенность, опору, ясность. И в этом выборе – между подлинной нестабильностью живого и оформленной устойчивостью мифа – начинается религия без Бога.
Когда пророческое слово больше не в силах пробудить слух, а символы продолжают функционировать без сопряжения с тем, что они должны были означать, происходит не разрыв, а незаметное остывание – оседание откровения в рутину, в которой уже нет трепета, но сохраняется форма. Это не момент бунта, а состояние притупленного согласия: все еще совершается, все еще исповедуется, все еще именуется святым – но различающее сердце уже молчит. Присутствие, утратившее свой голос, становится все менее отличимым от культурной традиции, от институциональной памяти, от привычной идентичности. И в этой мнимой целостности, где больше нечего ждать и некого слышать, возникает то незаметное соскальзывание, в котором вера утрачивает свою подвижность, не утрачивая языка.
Когда цель достигнута, но путь забыт, возникает особое состояние, которое нельзя объяснить лишь нравственным падением или утратой дисциплины. Оно глубже, тоньше, тише. Это не бунт, не открытый отказ, не отрицание Бога – это усталость от внутреннего напряжения, которое ранее держало народ в состоянии постоянной отзывчивости. Пока обетование оставалось впереди, вера питалась ожиданием, стремлением, движением. Пока земля была еще не занята, вся жизнь строилась вокруг доверия, поиска, различения. Но как только результат достигнут, как только обещанное стало обыденным, начинается то, что Писание описывает как грех – не только в моральном, но в онтологическом смысле: отрыв от источника, разрыв между присутствием и действием, жизнь без напряженного соучастия.