Когда Завет перестает восприниматься как живое напряжение между обещанным и происходящим, между голосом и откликом, между свободой Бога и свободой человека, возникает соблазн зафиксировать смысл в форме, которая больше не требует внимания. И тогда история уступает место мифу не только как способу воспроизводства, но и как механизму защиты от пустоты, в которой уже не различается голос. Но эта пустота и есть условие настоящего присутствия. Когда она закрыта легендой, когда вместо живого восприятия остается только рассказ, вера теряет свою проницаемость. И потому следующим шагом становится необходимость заменить откровение тем, что можно удержать. Так начинается процесс замещения: вместо различения – подтверждение, вместо сопричастности – оформление, вместо пути – знак, за которым уже никто не смотрит дальше.
Когда реальное соприкосновение с Богом становится все менее различимым, когда живой голос больше не звучит как зов, а откровение превращается в предание, вера начинает искать иные способы удержать ощущение божественного. И в этот момент происходят те подмены, которые на первый взгляд выглядят как продолжение религиозной жизни, но по сути являются ее окаменением. Символы, прежде указывавшие на присутствие, начинают функционировать самостоятельно – не как знаки, ведущие к встрече, а как эмблемы победы, доказательства избранности, предметы гордости. Там, где исчезает подвижность восприятия, возникает потребность в зримых подтверждениях: святилище, ковчег, храм, храмовая утварь – все это становится важнее, чем то, на что оно изначально указывало. Присутствие заменяется знаком, и этот знак начинает наделяться силой, уже не исходящей от Бога, а приписываемой самим народом.