В этот момент становится необходимым вернуться к самому основанию, на котором покоится обетование, – не как юридически обеспеченному праву, а как таинственно даруемой возможности, которая сохраняется только в движении различения. Когда дар подменяется требованием, когда вера становится оправданием для обладания, исчезает сама структура Завета как живого соучастия. Чтобы присвоить, человек требует гарантии; чтобы различить, он должен пребывать в открытости. Но Бог не вступает в гарантированные соглашения. Он не подтверждает насилие в ответ на приверженность. Его путь лежит не через утверждение права, а через вызов восприятию. И здесь открывается глубинная разница между тем, как древние культуры понимали дар – и тем, как он проявляется в библейском откровении.
Внутри библейского повествования нет более пронзительного разрыва с языческим мышлением, чем тот, что касается природы Божьих даров. Там, где древние религии строились на принципе обмена – жертва в обмен на плодородие, обряд в обмен на защиту, приношение в обмен на победу, – в Писании утверждается иная логика: Бог не заключает сделки, не привязывает Себя к условиям, не становится заложником завета. Его дары – не результат удовлетворенного запроса и не механизм компенсации. Они даются в свободе и принимаются только в состоянии внутренней сопричастности. Бог не гарантирует автоматического исполнения обетования, потому что каждый дар – это не закрепленная сущность, а возможность, зависящая не от внешнего соответствия, а от внутреннего становления. Он не усваивается усилием, не достигается соблюдением, а открывается лишь тому, кто способен изменить само качество соотнесенности с происходящим – не просто действовать, но видеть иначе, слышать иначе, быть иначе. Принять дар – значит не обладать, а вступить в процесс, в котором сам способ восприятия становится условием реальности.