Завет сохраняется, но характер его удержания меняется. Он больше не воспринимается как вызов различающему вниманию, как событие, в которое нужно входить вновь и вновь. Он становится структурой, в рамках которой происходит жизнь: праздники, жертвы, очищения, порядок, позже – храм, жречество, распределение ролей. Это все – не отмена откровения, не предательство, не инерция, но попытка сохранить то, что оказалось невыносимо удерживать в его первоначальной безвидности. Религия возникает как форма продолжения Завета, но уже без прежней интенсивности различения: с благоговением, с дисциплиной, с посвящением, но также с подменой – незаметной, медленной, но неотвратимой. Потому что там, где различие между голосом и образом больше не чувствуется, начинается уклад, в котором Бог больше не зовет, а подтверждается; больше не прорывается, а присутствует по расписанию; больше не выводит, а поддерживает порядок.
Это и есть начало религии – не как сознательной институционализации, а как движения, в котором напряжение между восприятием и формой перестает переживаться как проблема и начинает осознаваться как благо. Символ больше не смущает, он встраивается; структура больше не настораживает, она гарантирует. Человеку больше не нужно выдерживать пустоту, потому что перед ним – алтарь, обряд, текст, священнослужитель. Голос, который звучал в пустыне, отныне вписывается в систему, в которой его уже не нужно различать, а достаточно повторять. Слово, которое прежде вызывало трепет, становится объектом изучения, охраны, почитания. Завет остается в силе, но он больше не переживается как вызов – он превращается в принадлежность.
Но Бог, несмотря на все это, не уходит. Он продолжает действовать внутри этой структуры, не разрушая ее напрямую, не отрицая ее форм, но вновь и вновь вскрывая трещины, в которых становится ясно: откровение не может быть поглощено системой, даже если система возникла из попытки его удержать. Поэтому история Израиля становится историей не только верности, но и напряжения, не только соблюдения, но и пророческого разлома, в котором Бог продолжает говорить не там, где Его ждут, и не через тех, кто уполномочен. Он остается верным Завету, но Его речь больше не укладывается в порядок, даже если этот порядок выстроен из благоговейной памяти. И в этом заключается начало религии как двойного явления: с одной стороны – продолжение Завета, с другой – неизбежное ослабление различающего отклика, замененного на принадлежность, исполнение, соблюдение.