Золотой телец появляется не как бунт против Бога, но как попытка не потерять Его в той безвидности, которая кажется непереносимой, в том молчании, которое воспринимается как угроза, в той открытости, которая лишена опоры. Народ не отвергает откровение, но требует его стабилизации; он не ищет нового бога, он требует формы, через которую возможно было бы продолжить веру, но уже не как различающее восприятие, а как культовое присутствие, контролируемое и воспроизводимое. Сам факт, что телец создается не как образ чужого божества, а как замещение Господа – «Вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской» – указывает не на отступление, а на присвоение: речь идет о подмене не имени, а способа быть в отношении, о переносе акцента с откровения на репрезентацию, с голоса на фигуру, с ожидания на обладание.
В этом коллективном действии обнаруживается структура религиозного страха – страха не перед Богом, а перед Его незавершенностью, перед тем, что Он не входит в доступные формы, не становится тем, что можно зафиксировать взглядом, заключить в объект, вписать в ритуальную повторяемость, где от человека требуется не внимание, а исполнение заранее заданного действия. И если Моисей на горе продолжает пребывать в пустоте, в темноте, в сонастроенности, то народ внизу требует чего-то определенного, осязаемого, зримого – того, что может стать не только символом, но гарантом присутствия, доказательством связи, средоточием идентичности. И здесь происходит подмена: различение, как способность оставаться в открытости, терпеть неясность, быть в ожидании, уступает место символу, который фиксирует, ограничивает, заменяет. Голос, который нельзя контролировать, оказывается вытеснен образом, который можно изготовить, разместить, почитать.