Можно сказать, что Закон, понятый как упражнение, открывает другой тип духовного существования, в котором святость – это не отделенность от мира, а форма присутствия в нем, но без растворения. Заповедь в этом случае работает как кропотливое движение удержания – не только в смысле внешней морали, но прежде всего в смысле того, что в тебе самом удерживается живое откровение, не становящееся догмой, но не исчезающее в суете. Это не попытка соответствовать идеалу, а способность не уйти из поля восприятия. Не поступок в пользу Бога, а поступок, совершенный в Его присутствии. Не ответ на вопрос «что правильно», а форма различающей включенности, в которой каждый шаг оказывается действием внутри отношения, а не в пределах нормы.
Такое существование, конечно, требует и большей ответственности, и большей чуткости, потому что в нем нельзя уже сослаться на правило. Оно требует живого участия, внутренней согласованности, умения быть внутри пространства, которое не оформлено окончательно, но потому – живо. Закон, как упражнение, сохраняет откровение не как завершенную истину, а как путь, на котором различение не отпускается, не передается, не замещается, а удерживается в движении – в теле, в жесте, в слове, в молчании, в решении, которое не оправдывается ссылкой на заповедь, но несет в себе ее внутреннюю форму. Поэтому, продолжая мыслить Закон не как замкнутую структуру, а как открытую форму жизни, становится необходимым различить: что происходит, когда исполнение подменяет слышание, и как сохранить Закон живым не через завершенность, а через постоянное усилие оставаться в различении.
Всякое представление о Законе как завершенной системе, подлежащей исполнению, исходит из предпосылки, будто откровение может быть сведено к структуре, однозначно транслируемой в поступок. В этом понимании Закон превращается в набор формулировок, которые требуют либо повиновения, либо нарушения, а человек оказывается перед выбором: быть послушным или виновным. Однако такая модель предполагает завершенность, в которой главное – соответствие, а не движение; фиксация, а не внимательность; исполнение, а не различение. Но если вслушаться в саму динамику синайского откровения, становится ясно: Закон не был дан как свершившаяся система, он явлен как призыв оставаться в различении, как форма удержания открытого слуха в истории, где голос не закрепляется, а вновь и вновь обнаруживается.