Обетование не сводится к цели, потому что цель – это то, что можно измерить, спланировать, обосновать. Здесь же не говорится, где именно будет земля, сколько будет потомков, каким способом все исполнится. Нет измеримости, нет возможности контролировать выполнение. Есть только внутреннее согласие жить в напряжении между тем, что еще не наступило, и тем, что уже удерживает в себе смысл. Такое обетование не закрывает горизонт, а наоборот, его размывает, освобождая пространство для движения, в котором различается не только направление, но и то, что само движение становится частью исполнения.
Будущее, возникающее в этом отклике, не представляется как развернутый план. Оно не может быть описано заранее, потому что не возникает по линии причинно-следственной необходимости. Его нельзя вывести из настоящего, его нельзя гарантировать авторитетом, его можно только удерживать как возможность, значимую не потому, что она осуществится в точности, а потому, что она зовет. Обетование, в этом смысле, – не предсказание, а форма соучастия в становящемся. Оно не требует доказательств, потому что не обещает результата, оно требует различения, потому что предлагает вступить в открытость, которая не может быть понята иначе как через доверие.
В этой открытости уже заложено то, что позже станет предметом борьбы для всей религиозной традиции: возможен ли союз, не закрепленный формой? Можно ли идти, не обладая схемой? Можно ли оставаться верным, не зная, к чему ведет путь? Авраам не отвечает на эти вопросы теоретически – он просто идет. И этим и раскрывает: обетование – это не знание о будущем, а участие в нем до того, как оно стало реальностью.
Глава 2. Первая деградация: от дара к конструкции