Эта форма отчуждения структурируется не сразу, но ее начало обнаруживается в потере различающего слуха, а не в действиях, следующих за этим. Там, где голос больше не различается, там не может быть отклика. Там, где не распознается обращенность, невозможна соотнесенность. Речь теряет направленность, пространство теряет глубину, время теряет напряжение. Отношение, некогда удерживаемое изнутри, теперь должно быть построено заново, но уже без прежней интуиции. Появляется необходимость в поиске Бога, хотя раньше Он не нуждался в поиске, потому что был различаем. Этот парадокс – стремление к Тому, кого невозможно услышать, – становится основой всей последующей религиозной истории: человек ищет не потому, что хочет вернуться, а потому что не может больше различить, где он находится.
Так формируется парадоксальное состояние, в котором Бог присутствует, но воспринимается как отсутствующий. Его слово остается, но перестает быть услышанным. Его приближение сохраняется, но больше не распознается как благость. Человек, утративший слух, продолжает действовать в реальности, но уже без способности различать, где начинается голос, а где заканчивается проекция. Это состояние не является окончательным разрывом, но в нем оформляется структурная отдаленность, при которой голос Бога больше не включен в контур восприятия, а удерживается лишь как идея, как воспоминание, как концепт. В этом смещении – не в моральной вине и не в психологической слабости – и заключается первая форма отделенности, при которой откровение продолжает звучать, но перестает быть различимым. И в этом заключается смещение: там, где исчезает способность различать обращенность, человек перестает быть собеседником, а становится лишь присутствием, вызывающим реакцию – и тогда даже вмешательство свыше уже не переживается как диалог или зов, а воспринимается как вторжение, лишающее автономии, как сила, которая не обращается, а просто действует.