Если до этого момента ощущение присутствия было естественным состоянием, не требующим усилия, не зависящим от техники и не нуждающимся в интерпретации, а происходившим внутри открытой соотнесенности, то после утраты внутреннего слуха оно становится невозможным в силу самого положения субъекта. Бог продолжает говорить, но голос больше не различается как голос. Он теряет качество направленности и переживается либо как внешний шум, либо как абсолютная неизвестность, либо как образ, уже сформированный проекцией. Это не означает, что связь полностью исчезает, но структура этой связи становится недоступной для сознательного участия. Возникает фундаментальное расслоение между реальностью Бога и способом, которым человек может ее воспринимать, и это расслоение уже не подлежит волевому преодолению.
Так начинается процесс, который позже будет обозначаться как отчуждение, хотя его природа существенно отличается от социальных или этических значений этого слова. Отделенность от Бога в этом контексте – не наказание и не внешнее изгнание, а внутренняя деформация, при которой направленное восприятие перестает функционировать как канал различения. Речь не идет о дистанции, которую можно преодолеть путем покаяния, усилия или замещения; она не пространственна и не моральна. Она возникает в самой конфигурации сознания, которое больше не воспринимает различие между тем, что обращается, и тем, что есть. Присутствие перестает распознаваться как вызывающее, и в этом исчезновении – даже при кажущемся сохранении религиозной практики, языка, обращения к Богу – открывается новый порядок, в котором Бог становится все более концептом, все менее голосом.