Так формируется образ – не как посредник, не как канал связи, а как граница. Он не соединяет, а отгораживает. Он структурирует дистанцию, не устраняя ее, а закрепляя. Он не является формой откровения, а оформлением его утраты. Образ – это то, что возникает на месте исчезнувшего различения, чтобы восполнить тишину управляемой видимостью. Его можно признать, можно охранять, можно включить в ритуал, но нельзя через него вернуться к той изначальной форме отклика, которая больше не переживается.
Таким образом, в динамике стыда, страха и проекции мы видим последовательные слои отчуждения, каждый из которых не закрывает разрыв, а оформляет его – делая утрату привычной, объяснимой, поддающейся оформлению в устойчивую форму. Следствием этой утраты становится изменение самого поля восприятия, в котором обращенность уже не узнается как зов, а воспринимается как давление – не потому, что исчезает Бог, а потому, что исчезает способность услышать, что это – обращение.
Внутреннее напряжение, возникающее после исчезновения различающего отклика, не исчерпывается эмоциями, как бы глубоко они ни затрагивали структуру переживания, и не может быть преодолено через внешние компенсаторные формы, поскольку само основание соотнесенности уже не удерживается. То, что раньше воспринималось как направленность – как способность слышать и быть слышимым, – теперь размывается, теряя свою конкретную адресность и превращаясь в неопределенное ощущение внешней силы, чье приближение не может быть воспринято иначе, как угроза. Однако речь здесь идет не о психологическом отчуждении и не о субъективной утрате религиозного чувства, а о более глубоком изменении структуры восприятия, при котором сама возможность быть в присутствии утрачивается не как доступность, а как модальность. Человек больше не слышит – не потому, что Бог молчит, а потому что исчезла способность различать, когда речь направлена.