Следом за стыдом возникает страх. Но и страх здесь не следует понимать как эмоциональную реакцию на угрозу наказания: в момент первичного опыта разрыва еще нет ни системы санкций, ни кодифицированного запрета. Этот страх – не перед гневом, а перед невозможностью отклика. Перед тем, что теперь не отвечает, хотя раньше было узнаваемо. Возникает пустота, в которой любое движение становится действием без уверенности в адресате. Под «пустотой» здесь и далее мы будем понимать не отсутствие содержания или разрушение формы, но внутреннее состояние, в котором прежние опоры утрачены, прежние смыслы больше не работают, и потому открывается возможность для иного различения. Пустота – не провал, а условие для настоящего отклика: в ней ничто не подсказывает, как следует поступить, и потому все зависит от способности различать, слышать, откликаться. И в этой пустоте рождается проекция – не как психологическая защита, а как онтологическая необходимость.
Под проекцией в данном контексте следует понимать не перенос внутренних состояний на внешний объект, как это делает психология, а более глубокую структуру – форму, в которую оформляется утраченная способность к различающему отклику. Проекция – это не искажение, а способ удержать хотя бы остаточную направленность сознания: если уже невозможно услышать, остается хотя бы «видеть». В этом смысле образ возникает не как дополнительное средство связи, а как подмена отношения, которое больше не осуществляется. Человек проецирует вовне то, что прежде распознавалось как обращение изнутри, и эта проекция приобретает форму, с которой можно взаимодействовать без риска быть потревоженным. То, что раньше вызывало соучастие, теперь превращается в объект, к которому можно относиться – почитать, называть, описывать – но не слышать.