Такое изменение делает невозможным удержание внутренней меры. Восприятие, утратившее направленность, не может самостоятельно ориентироваться, и потому возникает необходимость в чем-то внешнем, что сможет заменить то, что больше не удерживается изнутри. Но речь пока не идет о структуре, о религии, о законе. Все это еще не названо и не оформлено. Сейчас важно только одно: мир больше не воспринимается как обращенный, человек больше не слышит, различение исчезает.
Это делает поведение вторичным. Исправить его невозможно, не восстановив основание, из которого возможно восприятие. И потому если речь идет о возвращении, то оно должно начинаться не с действия, а с возвращения к способности слышать, к способности распознавать присутствие, к возможности различать то, что не может быть понято, но может быть узнано. И когда исчезает сам горизонт восприятия, то первым отзывается не разум и не воля, а тело – оно интуитивно распознает утрату связи, которая раньше была не доказуема, но несомненно ощущалась, и в этом теле возникает первое подлинное переживание разрыва – стыд, не как вина, а как беззащитность перед утратой ориентира, как ощущение себя выставленным в пространство, в котором больше не различается зов.
Когда исчезает различающее восприятие, исчезает соучастие в той реальности, которая больше не воспринимается как обращенная. Первая реакция на этот разрыв – не агрессия и не рационализация, а стыд. Но стыд, о котором говорит библейский текст, не сводится к социальной эмоции, не является реакцией на чужой взгляд или на нарушение норм. Это не вторичный продукт культуры, не результат осознания вины, а первичное ощущение незащищенности в условиях отсутствия того, кто раньше был различаем как живое присутствие. В этом смысле стыд – это не последствие проступка, а форма переживания оставленности, в которой исчезает укорененность в доверии и обнажается человек в своей автономной беспомощности.