Поэтому книга не завершает и не подводит итог. Она не предлагает вывода, не формулирует последнего смысла, не оставляет читателя с ответом, которому можно было бы поверить или от которого можно было бы оттолкнуться. Она остается в той точке, где исчезает возможность уверенности, но еще сохраняется внимание – не как акт напряжения, а как форма внутренней точности.
В этом внимании нет стремления к владению истиной, нет потребности утвердиться в правоте, нет желания найти опору – остается только готовность быть рядом с тем, что больше не говорит вслух, но еще различает. И если человек способен остаться в этом – не в знании, не в системе, не в согласии, а в состоянии различения, которое не подлежит разделению, но может быть сохранено как внутренняя верность, не зависящая от признания, – тогда путь не исчезает, даже если исчезли все его очертания.
Храм может быть разрушен, текст – забыт, язык – утрачен, но различающее присутствие возможно и вне формы, и вне принадлежности. И если оно остается, то остается и тот, кто слышит – не потому, что знает, а потому, что еще способен быть в согласии с тем, что нельзя доказать, но можно различить.
Глава 1. От замысла к Завету: путь, открытый человеку
Повествование о начале мира в книге Бытия не стремится объяснить, как возник космос, не вводит представлений о механизме его возникновения и не предлагает символической модели, которая должна быть понята в категориях физического происхождения или религиозной доктрины. Оно разворачивается как последовательное движение, в котором акт творения состоит не в производстве вещества, а в оформлении различий. Сотворение не подается как вмешательство силы в первозданную массу, но как установление меры, через которую возможна направленность. Бог различает, а не формирует; Он отделяет свет от тьмы, сушу от воды, времена от друг друга, живое от неживого – и в этом акте отделения не реализуется функция, а утверждается соразмерность. Каждое сущее получает форму, в которой оно может быть различено, узнано, принято в отношении.