Поэтому язык книги – сдержанный. Она не пытается вдохновить, не ставит задачу пробудить. Она не пользуется лозунгами, не апеллирует к чувству общности, не усиливает напряжение – наоборот, она стремится освободить от напряжения принадлежности, чтобы вновь стало возможным услышать то, что не требует повторения, потому что не дается как знание. Здесь не предлагается альтернативная истина. Здесь только различается: как уходит голос, как остается форма, и что может произойти, если человек не спешит закрыть эту пустоту. В этом и состоит метод: не доказывать, а оставаться рядом с тем, что еще звучит. Отсюда и тот характер присутствия, который книга стремится сохранить – не как восстановление утерянного, а как пребывание рядом с тем, что еще может быть услышано, даже если уже не произносится.
Эта книга не претендует на восстановление утраченного, не предлагает путь назад к «истинной вере» и не зовет к реформе уже существующих форм. Ее задача не в том, чтобы заменить одну теологию другой или одну традицию – новой интерпретацией. То, что здесь происходит, – это не возвращение и не отрицание, а попытка остаться в поле восприятия тогда, когда форма уже не говорит, а структура больше не ведет. В этом и заключается напряжение, из которого родился этот текст: не найти новый центр, а различить, что остается, когда центр утрачивает свою силу притяжения. Не заново выстроить систему, а не спешить заполнить тишину.
Написание этой книги стало формой сопротивления не религии как таковой, а инерции – той силе, которая превращает различение в роль, событие в память, присутствие в формулу. Она написана не из желания разрушить, но и не из желания защитить. Она написана из попытки быть точным в том, что нельзя закрепить. Потому что если откровение действительно возможно, то оно не нуждается в охране, но нуждается в готовности быть узнанным – не по признакам, не по критериям, не по внешней структуре, а в той внутренней точности, которая не может быть ничем подтверждена. И если эта точность исчезает – исчезает сама возможность отклика.