Каменные ступени
Где полны грезами мечты,
Там не устанут и уста от лжи.
Озерная рябь, мурашки по коже, острые языки ветра, смахивающие льдинки с белых макушек северных гор в поисках новых свобод, мысли из ниоткуда и ни о чем, всплеск, блестящее тело играющей рыбы, круги, круги, круги… и снова тишина, озерная рябь, мурашки и ветер.
Дом на берегу, почерневший старой, не струганной доской, пригнувшийся соломенной крышей к берегу под тяжестью забот, затихший в объятиях разлапистых елей с желанием уединиться, и только глазницы окон, омытые слезой-слюдой, открыто смотрят на озеро, северные горы с белыми шапками и тебя, склонившегося над водой с узкого помоста, вонзившего свои длинные дубовые ноги в илистое дно – рукотворные, чужеродные шипы в зеркале покоя и бесконечности.
Что увидел застывший в веках, на глубине прожитого через рефлексию собственного отражения на поверхности? Поведай, имярек, не утаи?
Я – Жрец. Триста шестьдесят пять каменных ступеней навсегда «приковали» меня к верхней площадке Храма Солнца. Это мой дом, ставший жертвенником, мой мир, превращенный в обсерваторию. Надо мной – Хунаб Ку, отец всех богов, глазам моим никогда не узреть лик Его, ибо прячет за своим желтым колесом небесное светило Славу и Величие Создавшего Все, чтобы не ослеп я, посмей оборотить очи свои против Его.
Подле меня – Ицамна, бог Мудрости, что способен растолковать ничтожному мне Слово Хунаб Ку, обращенное из-за солнца. Ночью же, когда Закон Жизни велит закрыть глаза и погрузиться в сон, Отец богов разделяет Себя на множество неисчислимое, открывая карты и схемы движения и покоя, рождения и смерти, прошлого и будущего.
Ицамна шепчет на ухо: – Следи, запоминай, записывай, сравнивай.
И я вслушиваюсь в голоса мерцающего Хунаб Ку, восхищаясь силой тысячеглазого Бога, вращающего Миром и прячущего в черной бездне свои блестящие одежды, дабы «соединиться» в урочный утренний час, не позабыв ни одной части Себя, и снова сокрыться за солнцем. И тогда Ицамна обращает усилия мои и внимание на город, стройными, бело-серыми квадратами расчерченный внизу. Оставив Храм Солнца в своем каменном сердце, разбежался он строениями по сторонам света и уперся в джунгли, опоясавшие творение рук майя изумрудной, трепещущей змеей.
То владения Юм Каакса, бога Кукурузы. Он не ждет ночной прохлады для разделения Себя, каждый, взявший в руки топор земледельца, уже поселяет в сердце свое частицу бога Кукурузы. Ицамна слушает Юм Каакса и передает Слово его мне, я же, Жрец, полученные знания спускаю майя. Время обработки почвы, дни, одобренные Юм Кааксом для помещения зерен в землю, смены сезонов, уход и полив, время сбора урожая под «присмотром» кукурузного бога – все, «уложенное» мне в «третье ухо», спускаю вниз, по ступеням Храма, к майя, смиренным и благодарным.
И все же дневные «заботы» Хунаб Ку по обустройству быта воплощенных, возведению жилищ, возделыванию почв, рождению детей и прославлению богов, Отцом которых он является, переведенные мне, Жрецу, устами мудрого Ицамна, не могут сравниться с ночным учением под присмотром Его бесчисленных глаз.
Затихнет мир нижний, солнце укатит сияющее колесо за лесной горизонт, ночь сомкнет веки майя и утихомирит обитателей джунглей, благостная тишина окутает Храм Солнца, и тогда я, Жрец, погружаюсь в озеро единения с Хунаб Ку. Глаза мои закрыты, мысли придавлены рукой покоя и недвижимости, сердце сокращает удары вдвое, и открываются «врата» на переносице, через них в меня входит Ицамна, бог, никогда не множащий Себя, но, оставаясь цельным, полностью заполняющий храм души, тело того, кто впустит доверившись и не устрашась.
Теперь я, Жрец, одно единое с камнем, ветром и ночью, я – тысячная часть Отца богов и я полон богом Мудрости.
– Жрец, – слышу я голос внутри, – Я Хунаб Ку, спрашивай.
– Я хочу знать о жизни, – отзываюсь я.
– О жизни в теле жреца, – не спрашивая, отвечает всезнающий Хунаб Ку.
– Да, о рождении и смерти, – подтверждаю я.
– О датах? – уточняет Хунаб Ку.
– Да, Величайший.
– Время передачи части Меня в телесный храм – Мой малый вдох, время, когда мой брат, Юм Кимил, Повелитель мертвых, заберет себе тело – Мой малый выдох. Твоя душа, моя часть, как и всякая другая, существует Моим дыханием. Всякий раз, отщепляя от себя, Я начинаю «дышать» в новом ритме.
– Сколько раз появляться мне в плотном теле, Величайший?
– До тех пор, пока Я не выдохну тебя полностью, при этом целиком вдохнув тебя, – голос Отца богов ласков и нежен.
– А количество вдохов?
– Как зерен в початке кукурузы – приблизительно одинаково, но у каждого свое.
– Ведом ли срок моего пребывания в телесном храме?
– Он определен заранее, но Юм Кимил может забрать тело раньше срока, через преждевременную смерть.
Я, Жрец, знаю, о чем говорит мне Отец богов. Сколько раз здесь, на жертвеннике Храма Солнца, я, поторапливаемый Повелителем мертвых через толкование Ицамна, вырывал сердце у майя, задаваясь вопросом – не полны ли уши мои придорожной грязи, не одурманен ли разум мой кактусовыми курениями, не легла ли пелена стенаний на очи мои, чтобы не смог я слышать, видеть и разуметь Истину? Горячее сердце, что сжимаю в высоко поднятой руке для Хунаб Ку, не ввергает ли меня, Жреца, в царство Юм Кимила еще глубже?
– Все не прожитое, – успокаивает меня голос Отца богов, – складывается в Хранилище Времени и принадлежит душе.
– Зачем остатки старой кукурузы майя, если пришел новый урожай?
– Душа может соединить эти куски в дополнительное воплощение, по желанию своему, и Я, Хунаб Ку, Отец богов, сделаю новый вдох.
Мне и впрямь становится легче – убиенные, пораженные болезнью, поглощенные джунглями, пропавшие в когтях зверя, все они смогут пройти те дороги, которым были предначертаны. О, мудрый и любящий Хунаб Ку, преклоняюсь пред Тобой.
– Скажи, Величайший, а что будет, когда дыхание твое Малое для всех закончится?
– Тогда Я делаю Большой Выдох, за которым последует новый Большой Вдох.
– Это конец Всему, обрушение Мира? – мне кажется, что Храм Солнца уплывает из-под ног.
– Это не Конец Света, это Великая Смена, души, прошедшие прежний круг, перейдут на новый.
– Поднимутся на другую ступень?
– Или спустятся, – Хунаб Ку делает паузу, – зависит от вас.
Глядя на каменные ступени Храма, я размышляю об услышанном.
– Где мы сейчас, Величайший?
– Вы на сорок третьей ступени, но окажетесь вверху или внизу, станет ясно только и исключительно в момент Великой Смены.
– Известен ли этот момент?
– Время определено.
Перед глазами появилось число, это была бесконечно далекая дата, непостижимая ни глазам, ни уму.
– Она точна?
– Она точна, но подвижна, – загадочно ответил Отец богов.
– Не понимаю, Величайший.
– Если на этот момент в Хранилище Времени останутся неиспользованные воплощения, не пройденные пути, сроки Великой Смены передвинутся, до полного исчерпания.
– Совокупные остатки зерна пригодятся пережить засуху, – догадался я.
– Ты почти прав, – отозвался во мне голос Величайшего.
– Я хочу видеть это, Отец богов, возможно ли родиться в Великую Смену? Обличье и сословие не важно.
– Возможно, но сначала заручись Словом Юм Кимила, примет ли он тело твое в неурочный час, лодки его, что скользят по темным водам, могут быть заполнены и места не будет, слишком много войн и злобы в мире человеков.
– Для чего, Величайший, нужно его согласие?
От одной только мысли о необходимости общения с Юм Кимилом меня передернуло. Даже «выставив» вперед в качестве щита Ицамна приближаться к Повелителю мертвых казалось опасным.
– Колесо Времени мы крутим вместе, Я – сверху, Он – снизу. Так регулируется продолжительность воплощения, без даты смерти не будет даты рождения.
– Хорошо, – сказал я. – Юм Кимил, ты здесь?
Порыв ледяного ветра посреди тропической ночи подтвердил его присутствие.
– Ицамна, Великий, прошу тебя – переводи, – я передернул плечами от окутавшего меня холода.
– В каком земном возрасте ты хочешь выйти на Великую Смену? – прозвучал низкий голос внутри моей головы.
– Умудренный старец будет нагружать Истину одеждами приобретенного опыта, а безусый юнец не опустошит ее чашу до дна от нетерпения, отхлебнув толику. Пусть возрасты тела и разума пребудут в равновесии.
– На земном плане тебя ждут еще три воплощения, последнее закончится до Великой Смены. Я могу сокращать каждое на двенадцать земных лет и скопить тебе на жизнь в времена Смены.
– Я согласен, – заторопился я.
– Даже не спрашивая о полных сроках своих приходов? – усмехнулся занявший всю мою голову Юм Кимил. – Что ж, лодки будут ждать тебя, но есть еще нюанс.
– Говори, – пролепетал я, почувствовав надвигающуюся угрозу.
– Платой за услугу должен стать твой выход сейчас.
Кто бы сомневался, подумалось мне, договориться с Повелителем мертвых на равных условиях, что ждать на кукурузном стебле двух початков.
– Прямо сейчас?
– Немедленно, – Юм Кимил загудел тропическим ливнем, – иначе не сойдутся сроки.
– Согласен, – выдохнул я, совершено не соображая, что делаю.
– Подписывай Контракт, – голос Хозяина подземной пирамиды стал елейным.
– Но где он? – удивился я, не понимая, что и чем подписывать.
– Он произнесен, значит, рожден, ставь подпись души Словом и дело сделано.
При общении с богами трудно находить логические аргументы, пребывая в состоянии подчиненности и собственного умаления. Я сказал: – Ставлю подпись своей души, – и, оступившись на краю жертвенной площадки Храма (не забывайте, я пребывал в нирване), я скатился по каменным ступеням, ломая кости, выворачивая суставы, сотрясая внутренности и разрывая ткани, осуществив таким образом передачу своего бедного тела в руки Юм Кимила, освободившего мне место в лодке, скользящей по темным водам его царства.
Озерная рябь, дом на окраине притихшего пейзажа, помост, втиснутый в багет из северных гор с неестественно белыми шапками, и человек, не отрывающий взгляда от бесконечной рефлексии серо-зеленой воды. Что там, незнакомец, в глубинах временных наслоений и взвеси случившегося, речной рачок приветственно поднял бронзовую клешню, вильнула быстрым хвостом уклейка, или отразились от глаз твоих каменные ступени Храма Солнца, сбегающие то вниз, то вверх, всегда по-разному, в зависимости от положения взирающего.