У Креста
Лесная дорога, плавно огибая столетние дубы, «расставленные» Матушкой Природой на Н-ском плоскогорье небрежно и хаотично то ли от многовековой усталости, то ли повинуясь ветреной женской натуре, приблизительно в центре дубровника упиралась в старый каменный крест, вытесанный кельтскими мастерам, непонятно зачем приволокших его от прибрежных скал в самую глушь и впихнувших базальтовую махину во влажную почву на десять футов.
Путники, добиравшиеся до этого места, как правило, раздумывали на предмет дальнейшей собственной судьбы, справедливо полагая, что ее ход будет зависеть от того, с какой стороны они обогнут торчащий из земли истукан, к моменту описываемых событий покрывшийся темно-зеленым бархатом мхов, отчего его сакральность усилилась многократно.
Кто-то решал, что удача ждет всякого, оставившего «мохнатый» Крест справа от себя, а попытка прохода с противоположной стороны сулила беды и несчастья. Кто-то, наоборот, решался проследовать мимо изваяния, дотронувшись до него левой рукой, ожидая богатства и славы, против горечи и болезней от прикосновения другой рукой. Но и те, и те непременно останавливались и, припав на колено, молились, ибо за Крестом, с какой стороны его не обойди, начиналась новая жизнь, а она пугала неизвестностью еще со времен Адама, которому малознакомая женщина настойчиво совала под нос неведомый фрукт, сопровождая это действо шипящим аккомпанементом извивающегося аспида.
Ветер, приносимый путниками на своих плечах, беспощадно терзал щербатую, «окаменевшую» кожу кельтского креста, собирая в «кулак разящий» вихри дорожной пыли и прошлогодних листьев, но за каменной спиной образовался островок штиля, лишенный завихрений меняющихся друг за другом эпох и раскромсанных людских судеб. Именно туда упало однажды семя бузины, давшее в потомство роскошный куст, приют клестов и соек.
Идиллия этого места длилась недолго, торговые пути предпочли лесам, полным лихого люда, умеющего профессионально обращаться с луком и длинным ножом, более спокойные и открытые взору равнины степные и водные. Дорога сквозь дубровник обезлюдела, корни столетников, осмелев, повытаскивали свои скрипучие суставы и сухожилия наружу, папоротник занял все обочины, а ужи, перестав «прислушиваться» холодными телами к сотрясениям земли, вольготно расположились на оставшихся проплешинах проезжей части.
Тяжеленная крестовина, подмытая дождями, осела и покосилась, лес погрузился в омут безвременья, откуда с безразличием наблюдал за вялым движением светил на ночном небе и ждал Конца Света, как некоторого развлечения в застывшем бытие.
Вот в этот-то момент пролетающий мимо Креста Падший ангел, всю ночь поджидавший одного сластолюбца на выходе от очередной покоренной дамы, но заснувший под утро и пропустивший намеченного грешника, проскользнувшего мимо расслабившейся засады, а стало быть и не зафиксировавший акт грехопадения, посему рассерженный и сбившейся с курса, заприметил на правой перекладине Креста удобно устроившегося Светлого.
Незамедлительно спикировав, он с улюлюканьем «грохнулся» на левое плечо Креста и торжественно произнес:
– Чем же эта глушь, обходимая даже моим Хозяином по причине отсутствия здесь всяческого намека на жизни, удостоилась визита столь важной персоны, как Светлый Ангел?
– Решил подышать чистым воздухом? – вместо ответа парировал Светлый.
– Увидел тебя, брат, подумал, может, помощь нужна, – Падший похлопал себя по бокам черными крыльями.
– Если захочу измазаться, найду выгребную яму и без тебя, – Светлый улыбнулся, – и братьями мы были слишком давно.
– И все же, – Падший нисколько не обиделся, – почто ты здесь?
– Дожидаюсь Праведника, – коротко ответил Светлый.
– Ух ты, вот поглядеть бы! – картинно восхитился Падший. – У нас, сам знаешь, – злодеи, прелюбодеи, грешники, в общем, обычный, нормальный люд, а праведников – дефицит.
Светлый вздохнул, подумав, да и у нас негусто, из ста контрактников можно принять две-три подписи, да и те с оговорками, но вслух сказал:
– Тогда жди.
– Сколько ждать-то, у меня дела, – Падший нетерпеливо переминал когтистые лапы на перекладине.
Светлый поднял глаза к небу:
– Первый на подходе.
В глубине лесной чащи послышался осторожный стук копыт, конь явно выбирал, куда ступить, а всадник чертыхался, но голос его был приглушен и странно вибрировал, словно на голову было надето ведро. Через некоторое время конь, судя по звукам, перешел на шаг, а затем и вовсе на галоп и к Кресту всадник, обряженный в блестящие доспехи рыцаря, вылетел на полном скаку. Видимо, в последний момент узрев через узкие щели внушительных размеров препятствие, Рыцарь натянул что было сил поводья и от резкого торможения его явно не по размеру шлем с клацающим, как челюсть собаки, забралом, слетев с головы, со свистом чугунного ядра направился в сторону Светлого. Тот едва успел пригнуться, и страшного вида снаряд проследовав над белой головой в сторону куста бузины, посшибал неспелые плоды и напрочь разворотил гнездо сойки.
– Ба, – загоготал Падший, – да ему не в кавалерию, а в артиллерию.
Взорам обоих ангелов открылось румяное, безусое лицо молодого человека, который, спешившись, преклонил колено возле Креста и зашептал:
– Господи, долг зовет меня…
Светлый повернулся к Падшему:
– О каком долге все они твердят, рыдая у закрытых врат Рая?
– В его случае «долг» – местный Епископ с неплохими ораторскими навыками и недурственным актерским талантом, наш человек.
– Уже? – удивленно вскинул брови Светлый.
– Уже давно, – подмигнул Падший, – запудрил мальчику мозги, Гроб Господень осквернен, сарацинам не место в Святой Земле, всяк праведный христианин, возьми оружие и в поход – хорошо работает.
– Но это же обман, ложь! – захлопал возмущенно крыльями Светлый.
– Это искус, Епископ – мастер искушения, – горделиво заметил Падший.
– Какая разница, – Светлый с нежностью смотрел на молящегося.
– Прошу не путать, дорогой не-брат, – менторским тоном начал Падший, – обман – это искажение существующего, а искус – предложение варианта будущего. Не искушает ли проповедник Царствием Божьим и райскими кущами колеблющиеся души?
Подготовленный, черт, – подумал Светлый, – канцелярия у них там, что надо.
Между тем юноша, закончив молитву и истово перекрестясь, полез в кусты за шлемом, удобную чашу которого уже облюбовало семейство пауков, вытряхнутых оттуда самым решительным образом.
– Он прославится подвигами и милосердием, чистое сердце, – умиленно промолвил Светлый, провожая взглядом Рыцаря, «получившего» благословение на крестовый поход.
– Бьюсь об заклад, это наш клиент, – возразил Падший, – стоит первой крови забрызгать его кукольное личико, и сердце озлобится, а от милосердия, на которое ты, между прочим, зря уповаешь, останется лишь мизеркорда и он ею, помяни мое слово, не преминет воспользоваться.
Конский топот затих за их спинами, ангелы заскучали, солнечный диск нещадно палил им оперенные макушки, оба «наблюдателя» задремали, да так, что мелкие жучки, снующие по «моховым лапам» Креста в поисках провианта, забрались на ангельские крылья, пахнущие ладаном у одного и гарью у другого.
Но хрустнула ветка под чей-то легкой ногой, ойкнул приглушенно почти детский голос, и ангелы одновременно открыли глаза. Перед ними, но не видя их, а только каменный Крест, стояла юная дева, прекрасное светловолосое создание с широко раскрытыми (гляди, так и вывалятся) глазами и столь же широко распахнутым ртом.
– Чего это она? – удивился Падший.
– Может, нас узрела, – предположил Светлый.
– Да она «свозь нас» смотрит! – воскликнул Падший, и ангелы обернулись. Кроме сломанных веток бузины и беспокойно порхающих соек, восстанавливающих разоренное жилище, ничего. Девица тем временем бухнулась на колени, сложила вместе ладони и запричитала:
– Господи, любовь зовет меня…
– О, это по нашей части, – удовлетворенно заметил Падший.
– Ты про любовь? – усмехнулся Светлый, почесав крылом задергавшийся глаз.
– Именно, я делал это ради любви – вопиет грешник, стоя на краю раскаленного котла Хозяина. Что же это за любовь такая, что приводит «влюбленных» прямиком в наши когтистые объятия? Можешь объяснить?
Светлый, чуть приподнявшись, сложил в смирении крылья.
– Ну прямо как пастор, – заржал Падший, обмахиваясь крылом, как веером.
– Прошу не путать любовь земную и любовь небесную, – спокойно начал Светлый, – кто бросает любовь к ногам другого, как драгоценность, идет прямо в Ад, ибо брошенная, она тянет за собой, вниз, и ты сам задал ей такой вектор.
– Это любовь земная, – философски прокомментировал Падший, скрестив крылья, как ученик за партой.
– Да, так понимают ее люди, – подтвердил Светлый.
Правое крыло Падшего поднялось вверх:
– Можно вопрос, Учитель?
Светлый, не смотря на издевку, кивнул головой.
– А что такое любовь небесная? – с нескрываемой ехидцей в голосе выдохнул Падший и картинно схватился крыльями за сердце (тоже черного цвета, если кто не знает).
– Та любовь, что поднимает того, кто несет ее в своем сердце, и, взявши за руку предмет обожания, поднимает обоих.
Падший, обнаружив жука на своем крыле, взмыл в воздух с криком:
– Я люблю тебя, тварь шестилапая.
Затем тряхнул всем телом, и бедное насекомое полетело вниз.
– Ничего другого я от тебя и не ожидал, – флегматично сказал Светлый, поймав обезумевшего жука над каменной перекладиной.
– А что девица? Чего ей надобно? – Падший вернулся на свой наблюдательный пост.
– Она просит за любимого, покинувшего ее, – ответил Светлый.
– Наш пострел везде поспел, – гоготнул по обыкновению Падший, – наговорил девице, наобещал и на войну.
– Это не тот, – на глаза у Светлого навернулись слезы, – ее возлюбленный почил от неведомой хворобы.
– Так он уже на «распутье», – Падший похлопал в «ладоши», – зачем слезы лить?
– Тебе не понять, – отрезал Светлый, – она чиста, а значит, праведна.
– Торопишься раздавать ордена, – покачал головой Падший, – у нее вся жизнь впереди, еще нагрешит.
– Она не жилец, ее мучает та же хвороба, и девица знает об этом, но молится не за себя, – Светлый прикрыл глаза крылом.
– Она глупа или, наоборот, слишком умна и выпрашивает у Всевышнего жизнь, прикидываясь святой, – Падший посмотрел на Светлого, залитого слезами, – все таки наивный народец у вас там наверху.
Неожиданно зазвучали колокола, слышимые только ангелам, но не деве, и на макушку молящейся пал Луч Света.
– Дни ее продлены! – радостно вскричал Светлый.
– Выпросила, – сухо заметил Падший, – но стоит ей предать этот Луч и она наша, на сто процентов, а уйди сейчас, не выпрашивая, кто знает. Не искушение ли это от сил Света, а?
– Это Любовь Бога, – произнес Светлый, – впрочем, тебе не понять.
Юное создание поднялось с колен, возблагодарила Бога за помощь ее возлюбленному и, перепрыгивая через торчащие петли дубовых корней, направилась обратно, но на повороте остановилась и, обернувшись, сказала, глядя на Крест:
– Вообще-то я видела вас обоих.
После чего скрылась в захохотавшем зеленой листвой дубровнике.
– Вот это фокус, – воскликнул Падший, – а ты еще разрыдался.
– Вспомни свои кульбиты с насекомыми, – парировал Светлый и добавил: – Праведница.
– Поглядим, – возразил ему Падший.
Едва сухая ветка, тронутая ее плечом, закончила свое нервное трепыхание, как за спинами крылатой парочки вспорхнула с куста сойка. Оба антагониста повернулись на звук. Опираясь на обломок копья, убеленный сединами и обремененный горбом прожитого, еле волоча подгибающиеся ноги, к Кресту вышел Рыцарь.
– С возвращением, герой, – съязвил Падший, – неважнецкий вид.
Рыцарь, не обращая внимания (понятное дело) на сарказм, обогнул Крест и, заняв правильное положение перед святыней, буквально рухнул (не без облегчения) на колени.
– Господи, я задолжал тебе любви во Имя твое, наполнив сердце ненавистью от Имени твоего.
– О, а артиллерист-то поумнел, – прокомментировал Падший, – недаром Хозяин говорит – Война – дело благое.
– Скорее, он просветлел, – возразил Светлый.
– Ты насчет седины, – не прекращал веселиться Падший.
– Я насчет мудрости.
Дочитав молитву, Рыцарь захрипел, схватился за сердце и мешком повалился на землю бездыханным.
– О, преставился, забирайте праведника, – толкнул Падший крылом в бок Светлого.
– Нет, не возьмем, – отозвался тот, – праведности через такое количество убиенных душ не бывает.
– Он же раскаялся, – удивился Падший, – неужто раскаявшийся не пройдет к вам? Не этому ли учит Церковь?
– Раскаявшийся должен отработать содеянное, для этого нужно время, а у него его не было. Следующее воплощение покажет глубину его раскаяния. Покаяние не снимает груза, оно останавливает падение.
– Нам он тоже не нужен, ренегат, покрошил неверных числом… – Падший свесился с креста, уткнулся взглядом в землю и зашевелил губами. – Да он герой, три с половиной десятка, у нас мог получить звание капрала подземного воинства, и вот тебе на, раскаялся. Нет, не возьмем.
– Не вам решать, – прокатился громовым раскатом по небу Голос, сверкнув для острастки молнией.
Ангелы одновременно охнули:
– А кому?
– Ей! – снова громыхнуло сверху, и на дороге появилась пожилая женщина.
Медленно перебирая ногами, с трудом перешагивая через корни, на мизансцене возникла старая знакомая. Время превратило нежно пахнущий цветок в гербарий, забрав влагу из кожи и цвет из глаз, но в том, что это именно она, сомнений не было. Женщина подошла к лежащему на земле, присела возле него и сказала, не глядя, но явно обращаясь к ангелам:
– Жизнь прошла, а вы все сидите, решаете.
«Пернатые» судьи переглянулись.
– Ведьма точно видит нас, – прошептал Падший, – но слышит ли? Эй, старуха.
– Ну какая женщина отзовется на такое, – нравоучительно перебил его Светлый. – Красавица, поговори с нами, если Всевышний даровал тебе знание ангельского языка.
Женщина оторвалась от умершего и взглянула на Крест:
– О чем толковать с бездельниками, рассматривающими чужие деяния.
– У каждого своя работа, – заметил обиженно Падший.
– Мы ждем Праведника, – примирительно начал Светлый.
– Разве Господь не отдал этот «крест» мне? – проворчала женщина.
– Она и Его слышит, – изумился Падший.
– Каждый день той чужой жизни, которую Он даровал мне, о которой не просила, но получила, я разговариваю с Ним, – устало произнесла она.
– Я же говорил, выпросила, – заулыбался Падший, – не свои годы, а того, о ком рыдала, но на свою голову.
– Да, я судила другого, пусть и своею любовью, но осудила себя, хоть и любовью Господа.
– Не судите, да не судимы будете, – миролюбиво продекламировал Светлый.
Женщина посмотрела на ангела.
– Кабы знать, что проживать непременно надобно только себя, судить, осуждать, разглядывать и оценивать только себя, ибо всякий «взгляд» в сторону другого ложится на собственные плечи, иной раз котомкой неподъемной. Я чашу своего непонимания выпила до дна, – она кивнула на лежащего у ее ног человека, – с ним моя «чужая жизнь» закончилась, осталась только МОЯ, всего несколько дней. Пойду-ка, проживу их, авось что-нибудь и получится.
Сгорбленная до сего момента пожилая женщина вдруг расправила спину, седину «смыло» с волос дуновением ветра, и восхищенным взорам ангелов открылось молодое, прекрасное лицо юной девы, истинный возраст которой выдавала лишь глубокая печаль в глазах. Она бодро помахала рукой каменному Кресту и исчезла за колышущимся занавесом дубровника.
Падший повернулся к Светлому:
– Так и кто Праведник, ты что-нибудь понял?
– По-моему, она все сказала, – улыбаясь, расправил крылья Светлый.
– А чего она сказала? – возмутился Падший.
– Подумай! – крикнул Светлый и взмыл в Небеса.
– Нам думать нельзя, Хозяин не велит, – плюнул вослед Светлому Падший и с шумом вонзился в землю, отправившись домой. На этом месте возле Креста образовалась лунка, которую первый же дождь наполнил водой до краев, и если тебе, читатель, доведется оказаться здесь, преклони колено и загляни в маленькое озерцо –там, в отражении, сможешь разглядеть двух ангелов, оседлавших каменные плечи Креста.