этот раз я связал его: он не только должен был оставаться
со мной, он также должен был рассказывать мне.
— Я должен взять тебя к воде снова в сумерках, — сказал
он. — ты еще не тверд и не должен быть один сегодня. Я
составлю тебе компанию на все утро; после обеда ты будешь в
лучшей форме.
Его отношение заставило меня почувствовать себя очень
тревожно.
— Что неправильно со мной? — просил я.
— Ты постучался к олли.
— Что ты имеешь в виду под этим?
— Мы не должны говорить об олли сегодня. Поговорим о
чем-нибудь еще.
В действительности, я не хотел говорить совсем. Я начал
чувствовать себя тревожно и беспокойно. Дон Хуан, очевидно,
нашел ситуацию крайне смешной; он рассмеялся до слез.
— Не говори мне, что в то же время, когда ты
заговоришь, ты не собираешься находить ничего, что сказать,
— сказал он, и его глаза заблестели озорным блеском.
Его настроение очень успокаивало меня.
Был только один предмет, который интересовал меня в
этот момент: олли. Его лицо было таким знакомым; но оно не
было, как будто я знал его или как будто я видел его прежде.
Это было что-то еще. Всякий раз, когда я начинал думать о
его лице, мой ум переживал бомбардировку других мыслей, как
будто какая-то часть меня знала тайну, но не позволяла
остальному во мне подойти к ней. Ощущение лица олли, которое
было знакомым, было таким жутким, что привело меня в
состояние ужасной меланхолии. Дон Хуан сказал, что это могло
быть лицо моей смерти. Я думаю, что это утверждение
окончательно прибило меня. Я хотел в отчаянии спросить его
об этом, но у меня было ясное ощущение, что дон Хуан
сдерживал меня. Я сделал пару глубоких вдохов и выпалил
вопрос:
— Что является смертью, дон Хуан?
— Я не знаю, — сказал он, улыбаясь.
— Я имел в виду, как бы ты описал смерть? Я хочу знать
твое мнение. Я думаю, что каждый имеет определенное мнение о
смерти.
— Я не знаю, о чем ты говоришь.
Я имел «тибетскую книгу мертвых» у себя в машине. Мне
случилось использовать ее в качестве темы для разговора, так
как она имела дело со смертью. Я сказал, что собираюсь
прочитать ее ему, и начал вставать. Дон Хуан заставил меня
сесть и вышел и принес книгу сам.
— Утро — плохое время для магов, — сказал он, объясняя
мне то, что я остался сидеть. — ты еще слаб, чтобы выходить
из моей комнаты. Здесь внутри ты защищен. Если ты выйдешь
отсюда теперь, есть шанс, что ты найдешь ужасное несчастье.
Олли может убить тебя по дороге или в кустах, а позже, когда
они найдут твое тело, они скажут, что ты или таинственно
умер, или произошел несчастный случай.
Я не был в должном состоянии или настроении, чтобы
спрашивать его решений, поэтому я сидел все утро почти,
читая и объясняя ему некоторые части книги. Он внимательно
слушал и совсем не перебивал меня. Дважды я останавливался
на короткое время, когда он приносил воду или еду, но как
только он снова освобождался, он побуждал меня продолжать
чтение. Он, казалось, был очень заинтересован.
Когда я кончил, он посмотрел на меня.
— Я не понимаю, почему те люди говорят о смерти, как
будто смерть подобна жизни, — сказал он мягко.
— Может быть, это способ, каким они понимают ее. Как ты
думаешь, тибетцы «видят»?
— Едва ли. Когда человек научился «видеть», то нет ни
одной вещи, которую он знает, которая существует. Нет ни
одной. Если б тибетцы могли «видеть», они могли бы сразу же
сказать, что ни одна вещь не является вообще больше той же
самой. Стоит нам «увидеть» — и ничто не является известным,
ничто не остается таким, каким мы привыкли знать это, когда
мы не «видели».
— Может быть, дон Хуан, «виденье» не одинаково для
каждого?
— Верно. Оно не то же самое. Однако, это не означает,
что смыслы жизни существуют. Когда человек научился
«видеть», ни одна вещь не является той же самой.
— Тибетцы, очевидно, думают, что смерть подобна жизни.
Что думаешь ты сам, чему подобна смерть? — спросил я.
— Я не думаю, что смерть подобна чему-нибудь, и я
думаю, что тибетцы, должно быть, говорили о чем-нибудь еще.
Во всяком случае, то, о чем они говорят, — это не смерть.
— Как ты думаешь, о чем они говорят?
— Может быть, ты можешь сказать мне это? Только ты
читаешь.
Я пытался сказать что-нибудь еще, но он засмеялся.
— Может быть, тибетцы действительно «видят», —
продолжал дон Хуан, — и в таком случае они должны были
понять, что в том, что они «видят», вовсе нет смысла, и они
написали эту кучу чепухи потому, что это не имеет никакой
разницы для них; в таком случае, то, что они написали, —
вовсе не чепуха.
— Я действительно