«Это слово соединения есть слово святое и божественное, оно одно можем дать нам и истинную славу сынов Божьих: “блаженны миротворцы, яко тии сыново Божии нарекутся…” В соединении церквей я вижу не умерщвление русской церкви, а ее оживление, небывалое возвышение нашей духовной власти, украшенье нашей церковной жизни, освящение и одухотворение жизни гражданской и народной (какие все идеалы, и ни слова об истине!). Для того чтобы это совершилось, необходимо самоотречение не в грубом физическом смыслов, не самоубийство, а самоотречение в смысле чисто-нравственном, т. е. приложение к делу лучших свойств русской народности – истинной религиозности, братолюбия, широты взгляда, веротерпимости, свободы от всякой исключительности и прежде всего – духовного смирения» (курсив в последнем слове г. с-ва)… О духовном смирении русского народа я не только слыхал, но и поверил ему, и не только поверил, но и опираюсь на него в своих взглядах на церковный вопрос… Я, к сожалению, не могу ни принять, ни даже понять совета, с которым ко мне обращаются: не отделять себя от народа, воссоединиться с русским народным духом. Я не знаю, что под этим разумеется, про какой дух говорится. Тот ли это дух, который водил наших предков за истинной верой в Византию, за государственным началом к варягам, за просвещением к немцам, дух, который всегда внушал им искать не своего, а хорошего». (Там же, с. 72–73).↩︎
Внешнее оправдание, центрально отвергнутое Христом, центрально же принято католичеством в так называемом учении о спасении через «добрые дела» (I. с. факты поступки, творимые без живого участия в их совести).↩︎
Католицизм исторически обозначает собою отделение, сектантство – ибо от церкви, оставшейся после разделения в том же содержании, как и до него, очевидно, именно он отделился, сектотизировался, чтобы это содержание видоизменить, и уже начиная его видоизменять в самый момент отделения.↩︎