Часть 1. К цветочной империи через базар
Глава 1. Вонючий бизнес
Под моими ногами обломки железных клыков и хлопья сброшенной в линьке и обглоданной солнцем и ветрами кожи, над головой – забывшиеся в ритуальном хороводе черные вороны. Смрад режет глаза и разъедает ноздри. Я в урочище гигантского, истекающего слизью дракона. Еще и жара невозможная: по-видимому, огнедышащий этот дракон.
Мама строго-настрого запретила мне сюда ходить, и крылатые прислужники чудовища тычут меня в это носом, орут прямо в макушку: «Зр-р-ря! Зр-р-ря!» Испугаться и убежать?..
Я умею не слушаться и не бояться. Каждый день, отыграв роль прилежной ученицы, я обретаю свой истинный облик – фантазера, авантюристки, отважного безумца, и, оставляя за закрытой дверью школы всех учителей, которых терпеливо слушала на уроках, мчу к главному Учителю.
Он там, в недрах драконьей пустоши. Я увижу его не сразу, но, как только глаза найдут искомый силуэт, тут же сердце подуспокоит бег и наваждение рассеется: шкура зверя станет обрывками клеенки, клыки – прутьями, урочище – свалкой. Городской, на минуточку, свалкой.
Сломанные шкафы, старые ванны, избитые жизнью картонные коробки всех размеров и мастей… Среди доживающей свой век рухляди – Он. В истонченных временем и вытянутых на коленях трениках, в неопределенного цвета рубашке, когда-то маркированной как «оливковая».
То, чем он занят, на мгновение возвращает меня в жуткую и вместе с тем завораживающую фантазию: в сражении с невидимыми силами Учитель пытается отвоевать бесценный артефакт. Рывок, еще рывок, и вот пластина из, буду считать, невообразимой ценности металла, по форме напоминающая букву Ш, будем думать, что это таинственная руна, – в его руках. Струйки пота прокладывают затейливый рисунок по эпично запыленному лбу.
Довольный, мой герой размашисто вытирает лоб, кладет трофей в тележку, неожиданно простенькую в контексте происходящего, и зорко всматривается в завалы, разгребая их ногой, – зов отыскивать сокровища не дает ему покоя.
– Пап! – громко, насколько позволяет ситуация, кричу я и взмахиваю левой рукой. Правой я спасаю себя от вони, затыкая нос. – Ну что, опять клад?
Знакомьтесь, это папа. Нет, он не бомж. Не сумасшедший. Просто он вот такой чудесный человек, служение которого – искать чудесные вещи. Искать, спасать из тлена, вдыхать в них жизнь. Вдыхать, конечно, уже не здесь, а там, где возможно вообще дышать.
Довольные, мы с папой бредем уже в свое урочище: домой. Он – в ожидании увлекательной работы: предстоит дать новое прочтение спасенной от ржавчины Ш. Я – в ожидании люлей от мамы за то, что опять нарушила все кодексы, заветы и допустила мысль, что я не прилежная ученица, а подмастерье мастера – бесстрашного, неудержимого, обладающего даром видеть сокровища среди дерьма.
И вот мне 38. Меня зовут Ирина Галстон. Я лечу на своей новенькой «Инфинити» по Джумейре, наслаждаюсь тем, что жара наконец спала, слушаю Don’t stop me now и вдруг резко бью по педали тормоза. Это что за красота? Стул! Прямо посреди помойки.
Ловкими движениями я отвоевываю стул у гнили, которая уже успела изрядно изъесть сиденье. В это же время мозг уже проектирует новый образ находки: так, второе дно из проволоки, чтобы стул выдержал горшки с землей; цветы, посаженные в эту землю; подберу их так, чтобы вместе они создали волнующую глаза и сердце композицию.
И где ей волновать сердца, как не на побережье Красного моря: сфотографированный на фоне Бурдж-Халифа стул, еще вчера списанный со счетов, а сегодня благоухающий великолепием, станет красноречивой метафорой возрождения жизни в Дубае.
Отлично! Дело на вечер найдено, осталось придумать, как загрузить метафору, чтобы не испачкать светлый салон авто.
Этот салон перевидел многое: собранные с обочин ветки, доски, шпон, металлические балки. Самые богатые прииски Эмиратов – это, конечно, свалки в промышленном районе Аль Куз. Тут лежат буквально готовые арт-объекты, только разобранные по частям: забирай свой клад, соединяй, вдыхай идею.
«Зр-ря, зр-ря!» – несется с высоты. Не действуют на меня ваши наговоры и збговоры. Я отважный безумец. Я неудержимый фантазер, обладающий редким даром. Мой зов – спасать сокровища из тлена. И да, я снова клад нашла!
Каждый раз, когда я в мыслях возвращаюсь в детство и благодарю папу за мою самородность, память проявляет новые и новые картинки…
Вот мне пять. Мы стоим у Ташкентского медицинского института. Не просто так, конечно. Вмиг налетает туча, и папа подключает обаяние на максимум: шутит, рассыпает комплименты, рассказывает анекдоты – все это для прохожих, лишь бы они остановились и раскупили у нас красные тюльпаны, пока старенькая желтая газета, в которую они завернуты, не раскисла от дождя.
В то время как мои сверстники боятся остаться без мамы даже в очереди за хлебом, я уже сама продаю то помидоры, то яблоки, то козье молоко и тоже пытаюсь шутить. Хорошее настроение – мой самородный бонус к каждой покупке.
Фруктовый рынок сменился респектабельным цветочным бутиком в Дубае. Бонусы остались.
Hello,
Mrhban,
Привет!
Люди в глухих абайях2 или же в одеждах, чуть прикрывающих срам, сияющие улыбкой или хмурые, в брендах или в самых простецких сланцах заходят в мой бутик. Двери открыты для всех. Сердце и ум настроены на каждого. Моя задача – максимально тонко уловить цель, которая привела их за покупкой, и подобрать лучший вариант.
Вот араб. Заказывает красные розы, лилии и гипсофилы. Прозрачная пленка, бант. Так, стоп! Мое чутье подсказывает, что мы можем подписать мужчине смертный приговор.
– Не русской ли девушке букет дарим? – предельно ненавязчиво начинаю операцию по спасению обладателя жгучих глаз и пламенного, как выбранные им розы, сердца.
– Как вы угадали? Почти! Она украинка.
– На прощание дарите? – уже напористее прорисовываю я перспективу невдумчивого выбора цветов. – Таким букетом разве что по лицу можно получить от славянской девушки. И приблизить час расставания. Давайте мы лучше подарим ей пионы или, вот, ромашки!
Ну конечно, ромашки! Она вспомнит свое босоногое лето на хуторе, тонкие лепестки, на которых гадала, любит-не-любит. Вспомнит, как кропотливо оплетенные морщинами ладони бабушки – пахнущие добротой, родные – гладили ее по волосам и лечили разбитое сердце молоком с малиной. И в ее сердце разольется закатное солнце, душистые поля, вспомнятся звонкие игры, медовая морковка, сворованная с соседского участка.
Любит-не-любит, любит-не-любит…
– Поверьте, это будет незабываемый букет! Букет от вас.
Он еще вернется и будет возвращаться в наш бутик почти каждую субботу. Выходит, не расстались.
Ну и славно: скоро будем подбирать незабываемые цветы для предложения руки и сердца. А в этом-то я знаю толк – на нашем счету, пожалуй, самое известное предложение последних лет.
Видели рилс, где на усыпанной цветами трассе между зданиями Dubai International Financial Center мужчина встает на колено перед возлюбленной? Так делали многие, такого не делал никто.
Ему разрешили снять буквально поднебесную, дали добро на съемку с дрона, а место для признания в любви диаметром 22 метра было целиком задекорировано хрустальными подсвечниками, канделябрами и розами «эквадор».
Эта история попала в новости как самое яркое предложение руки и сердца в арабском мире. И ошеломляющие декорации для этого события сотворили мы – я, мои коллеги, мои друзья. Отважные безумцы.
Кстати, что касается друзей – скажем так, особенных, – то это тоже от папы. Помню, в детстве он ходил на вечерние лекции по экстрасенсорике. И как-то раз вернулся не один.
– Рафаэль, – представил он мужчину с растрепанными волосами, в длинных одеяниях и истертых сандалиях.
Заходя к нам в гости, Рафаэль все время садился на пол в позу лотоса, перебирал четки и рассказывал о том, как к нему приходили инопланетяне. Порой произносил загадочные имена, делал непонятные рисунки и повторял мантры, которые, как мне сейчас кажется, сам придумывал.
Папа очень любил Рафаэля, а вот мама называла его отлетевшим дебилом.
Недавно я рассказывала маме по телефону о том, что во время практики энергодыхания у Полины Према я впервые ясно «увидела» картинки, которые потом действительно воплотились в жизнь. «Выходит, мам, отлетевший дебил – это теперь я».
И если уж мой рассказ стал напоминать аудиокассету, которую, надев на карандаш, перематывают туда-сюда, то вот еще одно воспоминание из детства.
Помню, как папа, работающий на гидроэлектростанции, обнаружил плывущее по течению сокровище (по мнению мамы, собранное из букв г, о, в, н) – 100 килограммов маргарина! С ним решено было поступить так же, как и с любыми другими палками, бутылками, яблоками, ветками – принести домой!
Идея, как преобразовать этот маргарин в полезный продукт, пришла сразу же: папа полностью растопил его и аккуратно разлил по бутылкам, чтобы зимой разжигать отсыревшие дрова.
В тот же год к бутылкам с маргарином в наше имение, состоящее из дома и сараев, подселились наклейки для Pepsi, от которых избавился местный консервный завод. Наклеек было столько, что мы потом еще лет пять делали из них записки на базар и мастерили блокноты.
Пачки наклеек, ряды бутылок с маслом, металлические буквы, арматура, доски прятались по всему нашему участку от маминых: «Ты выкинешь это когда-нибудь или нет?!»
Вы догадываетесь, как огромен был восторг папы, когда он прилетел ко мне в Дубай и попал в операционный центр или, если говорить проще, на склад моего бизнеса?
Когда мы ехали туда, папа не понимал, что его ждет. Внутри ангара было прохладно, обдавало дыханием травы с примесью полиэтилена. Для кого-то – нестройный дуэт, но флористы знают: так пахнет утро, когда приходит новая партия цветов.
Повсюду были люди – человек 10–15. Все заняты делом: одни выгружали флористическую пену, другие раскладывали ткани, сетки, бумаги для упаковки цветов. Ветки, стоящие в углу, терпеливо ждали своего часа, чтобы стать арт-объектом.
Я смотрела на папу и понимала, что в его душе происходит нечто большее, чем восхищение ангаром: он оказался там, где есть место волшебству. Очень много места.
– Неужели это все твое? – папа, конечно, знал, чем я занимаюсь, но не был посвящен в масштабы. – Знаешь, Ириш, теперь я могу умереть спокойно: у тебя есть все!
Умирать, конечно, никто не собирался, но на волне эмоций у нас случился разговор по душам. Кажется, я тогда впервые почувствовала, что папа признал мой гений, и поймала себя на мысли, что в случае чего мне не о чем будет жалеть. Я сказала папе спасибо за все. Сказала – и стало так легко.
Между точкой А и точкой Б, между моментом на кассете жизни, где я гуляю по свалке, и «успешным успехом», есть часть, которую мой мозг тоже перематывает, не хочет вспоминать. Позади упорный труд, нервные срывы и 1,5 года рабства…