Каиафа, первосвященник
Каиафа не мог уснуть. Жар мучил его, как мучает чрево болезнь неведомая, оседая внутри, пуская споры колючие и едкие, и несчастный, с виду крепкий и румяный, вдруг изгибается дугой, чреслами упираясь в ложе, искривляясь гримасой боли, изламывая позвоночник в невообразимый винтообразный стебель.
Иисус «стоял» перед глазами, спокойный и прощающий, на его суде, или, если не обманываться, на судилище.
«Анна знал, что делает, отдавая его мне, – думал Каиафа. – Теперь я на его суде, и уже Иисус судит меня». Первосвященник, не в силах выдержать Христова взгляда, открыл очи.
«Будто в гробе лежу», – Каиафа вглядывался в ночную тьму. Стены спальни, сам Иерусалим, весь мир – все было черно, и вдруг в этой густой, лишенной движения и звука черноте проступили два лика. Первосвященник окаменел: ангелы или демоны?
Мы молчали, понимая, что подозреваемый растерзан совестью и готов «расколоться» сам.
Каиафа быстро заговорил:
– Он был опасен, он шатал власть, люди слушали его и верили ему. Лазарь был последней каплей, если бы весь народ, уверовав, пошел за ним, рухнуло бы все. Рим не простил бы ни нас, ни его, ни людей.
– Что скажешь? – обратился я к напарнику.
– Надо подумать, – ответил тот, достав трубку и раскурив ее.
Дым наполнил комнату, лики бестелесных призраков, нырнув в сизые волны, расползающиеся к стенам, искривились ртами, растянулись глазами и пропали. Каиафа, не понимая, чего хотели демоны, а это были точно они, ибо ангелы растворяются в Божественном Свете, а не в серых дымах, прошептал вдогонку:
– Пусть лучше он умрет за народ, чем народ – за него, – и втянув в себя миазмы странного облака, провалился в сон.