Океан

Я спал. Я все ещё спал, когда ночной воздух наполнился свистом первых стрел, превращающих походные шатры и спины тех, кто в них находился, в решето. Я продолжал спать даже тогда, когда ржание раненых лошадей перешло в хрип агонии умирающих животных, а крики людей наполнили ужасом весь лагерь. Нападение было подготовлено по всем правилам военного искусства: лучники били с трёх сторон по секторам, оставив свободным проход к лесу, где стрелы были бесполезны, но там, в черноте листвы, уже ждали своего часа лёгкие копьеносцы. Меня разбудил капрал, громила по прозвищу Малыш, подкошенный дюжиной стрел, рухнул на меня всем своим весом, и я, толком не проснувшись, потерял сознание.

Малыш спас меня. Его недолюбливали за чрезмерную придирчивость к новобранцам, злой язык и невыносимую потливость, но в бою он был первым в самой гуще, и его огромный цвайхендер разгонял пехоту врага, как галерное весло мальков на мелководье. Кровь капрала залила моё лицо, и копьеносец просто прошёл мимо, приняв меня за мёртвого. Перешагнув, он отправился на стон раненого и, не обращая внимания на мольбы о пощаде, безразлично проткнул копьём горло бедняги. Здесь, в лагере, стало мертвяще тихо, только в глубине лесной чащи ещё слышались обрывки редких стычек – бойня заканчивалась.

Я очнулся к полудню, солнце успело запечь кровь Малыша на моих глазах, и я с трудом разодрал веки. Свет ослепил, раздавил, разорвал всё внутри, я не смог сделать вдох – вот уже несколько часов мертвец лежал на мне, придавливая железным нагрудником мой хребет к Хребту Незыблемых Гор. С капралом пришлось повозиться около четверти часа, убиенный хоть и перестал вонять, но изрядно прибавил в весе, и всякая попытка избавиться от него каждый раз приводила к резкой боли в грудине – похоже, Малыш всё-таки сломал мне пару рёбер. Поднявшись на ноги, я оглядел то, что вчера вечером было хорошо организованным лагерем Летучих Уланов. Триста всадников, ставших на ночлег на своей земле, как оказалось, повели себя беспечно. Все они, кроме одного, погибли. Большинство встретило смерть во сне – снятые доспехи лежали подле окровавленных тел, напоминающих морских ежей, ощетинившихся тёмными иглами-стрелами. Многие эоны лет назад здесь, на месте Незыблемых, был Великий Океан, и мне казалось сейчас, что вся толща вод его давит на посмевшего спуститься и попрать дно ногою недостойного. Океан говорил – я не понимал, Океан подсказывал – я не находил, не находил в себе ни жалости к погибшим товарищам, ни страха за собственную жизнь, ни оружия. Да, оружие – вот то, что было в этой давящей мысли, что злило, раздражало и было так необходимо. Энсиноорцы собрали всё. Я бродил по дну Океана битых два или три часа, голыми руками переворачивая морских ежей, но так ничего и не нашёл. Лес, до этой минуты притихший, начал наполняться едва различимыми звуками. Оставаться в лагере стало небезопасно и я, прихватив несколько стрел, развернулся в сторону Энсиноора – путь домой был отрезан.

Я не знал эту местность. Солнце начинало подкатываться к вершинам Незыблемых, и я рисковал встретить ночь на открытом плато, единственным украшением которого были редкие проплешины сухого, колючего кустарника. Через некоторое время земля под ногами сменила жёлтый оттенок на красный, горы приближались ко мне медленнее закатного часа, жажда, давно обосновавшаяся во рту, горячей змеёй заползала в горло, каждый вдох пробегал по рёбрам неумелыми пальцами начинающего струнника, а выдох выносил наружу кровь с липкой, наполненной песчинками, слюной. Я остановился, готовый упасть в бурую пыль прямо здесь, когда сзади раздался отчётливый вздох лошади… Отчаяние, нет, обида вспыхнула во мне, обида на Океан за его молчание, ведь я все ещё на дне, в его стихии, и надеялся на подсказки. Собранные стрелы я заткнул за пояс на спине, тот, кто был сзади, видел их, мне осталось только повернуться лицом к судьбе и принять её с достоинством. Передо мной стоял конь, наш, эрриорский скакун без всадника, он был ранен. В его шее торчали две стрелы, ещё две попали в левую ногу, одна повисла на ухе, пробив его насквозь. Конь фыркнул и ткнулся мордой в моё плечо, признав своего, а я обнял его за шею, и слёзы наконец-то стали наполнять высохший Океан.

К луке седла был пристегнут арбалет, в походной сумке нашлось два арбалетных болта и фляга с водой, её хватило промыть раны от стрел моего спасителя и вытащить змею из моего горла.

– Океан, я люблю тебя, – сказал я Океану и посмотрел на коня. Вот и имя для моего нежданного спутника!

Эта порода лошадей для пастбищ выбирает шелковистые ковры разнотравий в речных долинах благословенного Эрриора и имеет весёлый нрав, выносливость мула и преданность первому хозяину. Океан не забыл того, кого носил на себе, но приняв новое имя, принял и меня в седло. Я благодарно чмокнул конскую шею, но, едва тронувшись, он тут же упал на подкосившиеся ноги. Раненый конь не мог нести и собственного веса, не говоря уже о седоке. Я опустился в бурую пыль подле него в отчаянии и бессилии и вдруг увидел чудо: в трёх шагах от нас, в расщелине, рос Незрим-Цвет, низкорослый краснолистный кустарник, заметить который сидя верхом невозможно. Листы Незрима имеют мясистую структуру и очень питательны. В походах встретить это растение было большой удачей – одного листа хватало для утоления голода взрослого мужчины на два дня. Не поднимаясь с земли, боясь спугнуть подарок судьбы, я подполз к кустарнику, но рука моя остановилась на полпути – всего один листок кормил само растение, и сорвать его означало убить Незрим-Цвет. Секунду спустя губы мои, прошептав извинения, отщипнули половинку спасительной мякоти, вторую же половину мгновенно проглотил Океан, и он понёс меня неторопливою волной к берегу, к Незыблемым Горам.

Через час пути мы приблизились к подножию гор, солнце опустилось за основную гряду, и чёрная тень, давно ползущая нам навстречу открытой пастью, наконец-то поглотила свою жертву. Чуть правее, в скалах, виднелся проход, сквозь который последние лучи светила вырывались на равнину, подобно свету маяка, застывшего на картине. Океан повернул к свету, но, не доехав до расщелины с полсотни шагов, встал как вкопанный. Проход между скал обрамляли камни высотой около двадцати локтей в форме сложенных ладоней молящегося. В центре прохода, под ладонями, стоял человек, через которого проходили лучи исчезающего солнца. Я зажмурился, пытаясь разглядеть его, но, ослеплённый, просто закрыл глаза и наощупь отстегнул от седла арбалет. Фигура в проходе не шевелилась, я свободно зарядил оружие и, все ещё прищуриваясь, направил его на незнакомца.

– Кто ты? – крикнул я срывающимся голосом.

– Учитель, – ответила фигура прямо в моей голове.

– Чей? – выдохнул я почти шёпотом и, уже зная ответ, услышал: «Твой».

Палец на крюке дрогнул, болт покинул ложемент и через секунду с глухим ударом вонзился в скалу прямо у ног Учителя. Эхом ему был последний вздох коня, в ту же секунду замертво рухнувшего подо мной.

Так я стал Учеником.

Я знал. Я знал, что Мудрость Любви есть План, и я знал, что есть Слово и в нём есть Имя моё и Имя его. И Слово произнесено, и служение началось.

Вокруг был Чистый Белый Свет Истины, он был во мне, и я был им, но Слово растеклось круг меня ослепительно жёлтой сферой, и я стал Белым Светом Истины внутри, а Чистый Белый Свет оказался за оболочкой, и он был во мне, но я теперь не был им. Врата Атмана распахнулись.

Я пёрышко, невесомое белое пёрышко на поверхности Океана, ровное дыхание волны укачивает меня под лучами ласкового и жаркого солнца. Я счастлив, но вот Океан делает крохотный вздох, и капли воды смачивают мои ворсинки, а лучи выпаривают влагу, оставляя на мне кристаллики соли. Я, утяжелённый, опускаюсь в верхние слои Океана. Здесь всё ещё тепло, но Свет размыт водяной линзой, он не так чёток и жарок, как там, наверху, и хочется назад, но Врата Атмана закрылись.

Я был не Чистым Белым Светом Истины, что был во мне, но теперь я стал Душой, и моя сфера наполнилась голубым свечением, и моё сознание прозрело Отделение, а энергия сознания обрела вес. Врата Будхи распахнулись.

Я вода, составляющая часть Океана, со своей плотностью, на своём месте, в общем равновесии, но вот Океан делает короткий вздох, и я, не перемешиваясь с другими, оказываюсь в новом, более плотном слое, дальше от Света, в большем количестве воды, но я часть, сознающая себя частью, и Врата Будхи закрыты.

«Я Душа» переосознаёт себя в «Моя Душа», сфера засветилась новым слоем причинности, кто я в Плане и моё место в Нем приобрело соответствующую вибрацию в общей симфонии Сути. Врата Кармы распахнулись.

Я камень, мелкая прибрежная галька, тянущая в глубину Океана наживку по Плану рыбака. Я согласился с Планом и явился камнем на берегу. Поплавок определит моё место в Океане. Врата Кармы закрылись.

Вот он я – помнящий, знающий, представляющий. Помнящий множественных себя, знающий о Плане и представляющий его выполнение. Я Контракт, я Подпись на контракте, и я жду тело-инструмент. Врата Ментала распахнуты.

Я триада – перо, вода, камень. Здесь и Сейчас все трое принадлежат Океану и находятся в точке равновесия и совместной системы, и каждый по отдельности. Я триада в середине погружения. Врата Ментала закрылись.

Пределы кокона дрогнули. Я вижу себя со стороны уже не сферой, но голограммой человеческой формы с полным спектром эмоций-вибраций – пришла пора сместить свою нейтральность, и я выбрал Радость… Вместе со мной срезонировали и Врата Астрала – они распахнулись настежь.

Я ловец жемчуга, я уже нырнул в Океан и погружаюсь на дно, там моя цель. Я уверен в себе, я уверен в Океане, и радость наполняет моё сердце. Врата Астрала сомкнулись над моей головой.

Энергия Зфира заполнила «Я-голограмму», хоть и смутно, но я начал осязать плотный мир, свет идущий сверху, темноту внизу, бесшумное движение теней и своё «Здесь» в виде игольного ушка в непрерывной темной стене из минералов. Там, в просвете, были двое – существо из Животного Царства с прекрасной аурой завершающего круга и человек, имя которого указало Слово. Я повторил имя его через Слово, и Врата Эфира открылись.

Я ловец жемчуга и вижу дно Океана, волнистый песок, морских ежей на нём и удивительной красоты рыбу с пятью шрамами на блестящей чешуе. Я знаю, что она закрывает от меня Жемчужину, но я полон сил и делаю самый мощный гребок. Врата Эфира закрываются.

Я Человек, стоящий в проёме между скал из двух сложенных ладоней, и я человек, помнящий Контракт, где первым моим обязательством есть освобождение другого человека от Страха, а страха у него много, и весь свой страх человек сосредоточил в продолговатом предмете на приспособлении, которое держит в руках. Я обратился к планете с просьбой о Принятии и получил согласие, затем к Хранителю, поддерживающему крылами человека, с просьбой о Вмешательстве, и когда Хранитель коснулся пальца, Страх покинул приспособление, твердь приняла его, а человек принял Служение. Энергия уравновесилась – Врата Проявленного открылись.

Так я стал Учителем.

Мы сидели на краю скалы, свесив ноги в пропасть Кор-Кориор, и смотрели на закатное солнце, висевшее над Энсиноорской Грядой достаточно долго и при этом совершенно не менявшее своего положения.

– Похоже, оно не собирается садиться. Учитель, чего оно ждёт? – я попытался начать разговор.

– Тебя, – односложный ответ Учителя не предполагал продолжения, и наше молчание повисло вместе с закатом.

– Как ты нашёл меня? – сделал я новую попытку.

– Я не искал, – ответил он спокойно, но, увидев моё удивление, улыбнулся и продолжил: – Я просто нырнул за жемчужиной.

– Откуда ты узнал, где нырять, ведь Океан огромен?

– Нет, – Учитель снова улыбнулся. – Он бесконечен.

Я понимающе закивал головой.

– Значит, наша встреча – случайность?

– Конечно нет, я знал, чего искал.

– Я не понимаю.

– Я сузил свою цель до размеров жемчужины.

– Разве можно сузить Океан?

– Это под силу только Творцу, но раз уж ты подумал об этом, – улыбка снова озарила лицо Учителя, – значит, верно, что частица Творца есть в тебе. Что же касается меня, то я сузил дно Океана.

– Как ты сделал это?

– Я доверился Океану, осознал себя пером, и волны сами отнесли меня в нужное место.

– Но даже намокшее перо не достигнет дна, вода не пустит его.

– Ты быстро учишься, – сказал Учитель. – Я стал водой.

– Но вода перемешается с другой водой, – возразил я.

– Я стал водой, чтобы быть волной, которая отшлифует камень и вынесет его на берег.

– Так и было?

– Да, так и было, таков План. Я как энергия перешёл из воды в камень, а Рыбак отправил меня на дно.

– Это я понимаю, но скажи, камень ложится на дно подле жемчужины, встреча состоялась, и что дальше?

– А чем тебе не нравится соседство в Царстве Минералов, оно очень постоянно, – Учитель затрясся от смеха.

Я не разделил его настроения и раздражённо продолжил:

– Но мы сейчас сидим здесь и разговариваем, и мы люди.

– Я энергетически прошёл в Царство Людей, минуя Царства Растений и Животных через жертву.

– Жертву?

– Да, жертву. Вспомни Незрим-Цвет и своего коня.

– Не понимаю.

– Каждый из них, жертвуя собой, открыл для прохода Врата своих Царств. Куст и конь пропустили камень в Царство Людей энергетически, таков План.

Я замолчал, вспоминая, с какой лёгкостью принял эти жертвы.

– Что с ними станет дальше?

– Конь воплотится человеком, здоровым и сильным, с ярко выраженными животными повадками. Например, он станет капралом, и все будут называть его Малышом.

Ветер, шумевший на дне Кор-Криора, оказался в моей голове вместе с бурой пылью.

– Незрим-Цвет… – продолжал Учитель.

– Станет конём, – сквозь шум и пыль сказал я себе.

– Воплотится в удивительную рыбу, охраняющую на дне Океана свою жемчужину, – закончил Учитель.

Солнце оставалось недвижимым, вечер начинал походить на вечность, и я стал подумывать, а не сузил ли Учитель до размеров песчинки Время. Мысль эта заняла меня на некоторое время, но вскоре надоела и я спросил:

– А что дальше по Плану?

– Первый урок, – отозвался Учитель. – Урок Веры.

– Веры в Бога? – уточнил я.

– Богу не нужна твоя вера, вера нужна тебе.

Я вскочил на ноги, Учитель поднялся вслед за мной.

– Зачем мне вера? – с вызовом спросил я. – Неужели не прожить без неё?

– Три сотни солдат жили без веры, и участь их известна тебе.

– Двести девяносто девять, – буркнул я в ответ.

– Нет, триста, – учитель внимательно посмотрел на меня. – Двести девяносто девять не нуждались в ней.

– Значит, я…

– Да, – перебил меня Учитель, – поэтому ты здесь, один из трёхсот.

Я стал вспоминать, а задумывался ли я когда-нибудь о вере вообще, о вере в Создателя, в ближнего, в себя.

– Что есть Вера, Учитель?

– Это шаг, самый первый, который позволяет идти.

– Идти куда?

– В направлении веры.

– Покажи мне! – почти выкрикнул я.

Закрыв глаза, Учитель спросил:

– Веришь ли ты в то, что я сузил дно Океана до размеров песчинки?

– Да, Учитель, верю! – с жаром ответил я и тоже закрыл глаза.

– Тогда возьми себе эту веру в меня и сделай шаг.

Я сомкнул руки на груди, прижимая к себе Веру, и шагнул вперёд… Мы стояли на краю пропасти, и в своём порыве я совсем позабыл об этом.

– Теперь открой глаза, – раздался голос Учителя за моей спиной.

Мне показалось, что я проглотил чугунное ядро, и оно, придавив сердце, остановило его. Я висел в воздухе, или я стоял на воздухе, или я снова спал.

– Учитель, – прошептал я в ужасе, – я не падаю.

– Ты не можешь упасть, тебе просто некуда, ты на дне Океана, ты Уверовал.

Я медленно согнул правую ногу в колене, отвёл её назад и, ощутив твердь скалы, перенёс туда все тело. Со стороны всё происходящее выглядело комично, и Учитель в очередной раз принялся беззвучно трястись от смеха. С вытаращенными от удивления глазами я сел на земле, не в состоянии произнести и слова. Он дал мне время прийти в себя, а затем сам шагнул в пропасть и, зависнув над Кор-Кориором сказал:

– Спрашивай.

Я не знал, что или о чём, чувства переполняли меня, и вдруг я выпалил:

– А если можно ходить по воздуху в Вере, то можно ходить и по воде?

Учитель расхохотался, в его смехе было нечто неуловимое, звучащее запредельно и тонко, вокруг его головы проявилось лёгкое свечение.

– Можно, по воде точно можно, – уняв смех, сказал Учитель и добавил уже серьёзно: – И даже среди звёзд.

– Среди звёзд, – повторил я в полном восхищении, и ближайшая к нашей планете звезда наконец-то закатилась за Энсиноорскую Гряду.

Утро вот-вот наступит, оно ждёт звонка, и тот, кто называет себя Учеником, ещё спит, но едва откроет глаза, сразу же спросит: «Какой урок сегодня?» Таков План. Я повернулся к востоку, совместил внутренние часы с пульсом. Три, два, один – первый луч скользнул по небу…

– Какой урок сегодня, Учитель? – прозвенел звонок за моей спиной.

Утро наступило. Я повернулся к Ученику.

– Вера.

– Но этот урок был вчера. Разве я не уверовал? – удивился он. – Учитель, я же стоял над пропастью.

– Да, ты уверовал. Уверовал в ближнего, но не в себя.

– Мне снова придётся шагать в Кор-Кориор?

– Нет, сегодня ты накормишь нас.

В энергиях ученичества он не замечал физического голода, хотя действие Незрим-Цвета давно закончилось.

– Но я не голоден, – Ученик весело похлопал себя по животу.

– Но голоден я.

– Учитель, как мне накормить тебя верой в себя? Не упадёт же еда с неба?

Всё-таки он был гениальным Учеником.

– Ты угадал, в виде дождя из рыб или хлебного града, на твой выбор.

Ученик смотрел на меня, открыв рот, мысли в его голове были столь разнообразны в своём направлении, что, сталкиваясь в гортани, компенсировали собственные вибрации и, кроме глухого мычания, ничего не выдавали в пространство. Вселенная с удовольствием наблюдала перестройку плотных планов в более тонкие. Наконец что-то членораздельное прорвалось наружу, и я уловил среди бульканья и хрипа: «Как?»

– Вера в себя – это Цветок, хрупкий, как корочка первого льда, как последний всплеск угасающей свечи. Найди в себе эту искорку, раздуй её, взрасти пламя и оживи голограмму желаемого, созданную твоим воображением. Всё.

– Так просто, – прошептал пришедший в себя Ученик и тут же зажмурил глаза.

Я видел, как в его грудине, прямо по центру, засветилась точка, и через секунду она стала размером с горошину.

– За тобой лежит валун, вообрази под ним лепёшку хлеба и даруй ей свою Веру, – подсказал я ему.

Открыв глаза, Ученик посмотрел на меня, горошина из его груди, разделившись, докатилась до глаз, и они засветились Настоящей Верой. Он улыбнулся и резко развернувшись, бросился к камню.

Через мгновение горы огласились воплем радости и удивления. Ученик достал из-под валуна лепёшку ржаного хлеба. Спотыкаясь, он подлетел ко мне и, тряся над головой находкой, закричал:

– Учитель, я со-Творец, я сотворил хлеб!

– Да, ты со-Творец, ты сотворил Веру в себя, хлеб же сделал я. Я умею вызывать хлебный град. Ночью, пока ты спал, я вызвал его и затем положил лепёшку под камень. Теперь садись, давай возблагодарим Его за щедроты и откушаем – таков План.

Ученик жевал в задумчивости, вместе с пищей он переваривал урок, и я не мешал ему. Покончив с лепёшкой, мы улеглись на прогретые камни и стали рассматривать облака, в изобилии покрывшие небо. Облака склеивались в причудливые фигуры, и мы заворожённо следили за их генезисом, рядом неслышно покачивался Океан, здесь и сейчас все были счастливы.

План есть План. Вселенские часы внутри меня соотнеслись с пульсом. Три, два, один…

– Поднимайся, нужно найти воду, – сказал я.

– Ты хочешь пить? – отозвался Ученик.

– Нет, но сегодня тебе предстоит Урок, а он требует наличия воды.

– Что за урок?

– Урок Веры, Веры в Бога.

Ученик встал и сказал:

– Веди меня, Учитель.

Я повёл его на восток, хотя в моём распоряжении были ещё три стороны света. Мы достаточно удалились от места ночлега, и Ученик не мог слышать мягкого шлепка за валуном. На земле лежала рыба, его рыба, из его дождя. Знать об этом Ученику было рано. Таков План.

Довольно скоро в узкой расщелине обнаружился тощий ручеёк, но чтобы я смог улечься в него, как того требовал Учитель, мы спускались вниз по течению несколько часов, пока не нашлось подходящего места.

– Перед началом урока, – сказал Учитель, – ты должен совершить омовение, смывающее грязь телесную и не только.

Я без возражений скинул одежды и улёгся в поток. Время тут же соразмерило свою скорость с течением воды, и обе эти субстанции запеленали моё тело с силой и нежностью материнских рук. Учитель сидел на берегу, погруженный в свои думы, как в воду, я же, лёжа в воде, мысленно прохаживался по ней, окрылённый вчерашним стоянием в воздухе. Вдруг появилось то ли ощущение, то ли осознание, что между мной, Учителем и Водой установилось некое равновесие, и я подумал: «Может быть, именно это Учитель называет Планом?»

Меня ждал опыт уверования в Бога, в того, кого я не вижу, не слышу, не чувствую. Сомнения не давали мне покоя. Что если хождение над Кор-Кориором всего лишь сон после кошмарного дня, а лепёшка, которую Учитель положил под камень, в чём сам и признался, была у него до встречи со мной?

Горная вода переохладила меня, я стал замерзать и обратился к Учителю:

– Учитель, могу я выйти из воды? Мне холодно.

– Можешь, – ответил он, очнувшись от раздумий. – Ты вообще мог не входить в неё.

– Почему ты не сказал мне об этом раньше?

– Ученик сам определяет количество Времени и Воды для смытия собственной грязи. Таков План.

– Учитель, а что говорит План о Вере в Бога?

– Что это Синтез.

– Синтез чего?

– Альфы и Омеги. Сложение Веры в себя и Веры в ближнего, ибо и ты сам, и ближний есмь Бог, как и всё вокруг видимое и невидимое.

– С чего мне начать? – я посмотрел на Учителя с надеждой на помощь, и он не отказал.

– К чему привела твоя Вера в ближнего, наш первый урок?

– Я устоял в воздухе.

– Ты нашёл Дно Океана в бесконечности Океана, там, где тебе понадобилось. Здесь и Сейчас. А что принёс тебе второй урок?

– Я нашёл твою лепёшку.

Мы оба рассмеялись.

– Да, и вместе с лепёшкой отыскал Дно в себе.

– Дно Океана и Дно во мне… – начал я.

– Да, да, работают вместе в Вере в Бога, – продолжил Учитель. – Опустившись на дно Океана, ты погружаешься в себя и оттуда, со дна себя, начинаешь искать Бога, ибо он там, в самой глубине, и, обретя Бога в себе, уверуешь, потому что узришь, ощутишь и услышишь.

– Что мне сделать для этого?

– Сотвори Синтез, – в голосе учителя проскользнули нотки недоумения.

– Как?

– Не знаю, но таков План.

Я присел на кусок скалы и упёрся взглядом под ноги. Передо мной из песка торчала засохшая ветка, я машинально потянулся и отломил от неё прутик. Так же машинально провёл им по песку, получившаяся линия представилась мне дном. Вчера я уверовал в Слово Учителя, мне, обездвиженному в энергетическом смысле калеке, сказали: «Встань и иди». И я пошёл. Абсолютная Вера в ближнего, в его силу, не позволила мне остаться на месте.

– Это мне ясно, – сказал я себе и поставил крестик рядом с чертой.

Немного поразмыслив, я начертил на песке круг, напоминающий хлебную лепёшку.

«Сегодня утром я уверовал в то, что смогу сделать из воздуха, по которому прогуливался вечером, хлеб. Абсолютная вера в себя позволила мне извлечь лепёшку из-под камня, и хотя туда её засунул Учитель, но для меня она была сотворена из ничего».

Я поставил крестик в самый центр нарисованной лепёшки.

Картина имелась следующая: из двух крестов, одной линии и кривого круга мне предстояло вылепить Бога или Веру в Бога, что, в общем-то, как считал Учитель, было одно и то же.

Удивительно, но Он смотрел на мои каракули с явным одобрением.

– Это план Вселенной или вечный двигатель?

Я не оценил его юмора, пребывая в замешательстве.

– Ты у цели, осталось соединить все элементы вместе. Крест – символ Бога, ты правильно поставил Его в центр. Он в Центре своего Мира. Когда же ты опускаешься на Дно, место равновесия, Бог оказывается на одной линии с тобой, как ты это и изобразил. Сужая дно в точку, ты приближаешься к Богу. Сотворить Синтез – встать рядом с Богом, оставаясь при этом на своём месте в Его Мире. Урок закончен, – подвёл черту Учитель. – Пора ложиться спать.

Он укрылся плащом, и через секунду я различил его ровное дыхание. Ночной мрак пока не накрыл ущелье, но сумерки сгущались, и в небе появились первые звёзды. Я натянул капюшон на глаза и, перед тем как провалиться в негу, ещё раз взглянул на Учителя. Клянусь Святыми, я отчётливо услышал из уст спящего: «Три, два, один…» В этот миг глаза мои ослепли от вспышки яркого белого света, я невольно зажмурился. Всё вокруг до последнего камушка и самой мелкой трещинки было залито белым, будто с небес пролилось молоко молодой кобылицы и затопило Это Дно Океана. Я осознал, что Он здесь, я увидел Бога, не открывая глаз, я ощутил Его Любовь, я услышал Слово Его: «Сын Мой». Не в силах сдержать восторг, я прокричал: «Верую!»

Я открыл глаза. Свет схлопнулся, эхо моего голоса прыгало по скалам далеко внизу. Учитель спал, но на губах его застыла счастливая улыбка.

– В лачуге жил и не имел гроша,

Но как же жизнь была там хороша!

Лачуги нет, теперь я богатей,

Но как же хочется вновь очутиться в ней!

Всё, что имею, отдам я тому,

Кто возвратит мне лачугу ту.

– О чём это ты? – протирая глаза, спросил я у Ученика, который в час утренний с видом победившего всех во всём горланил песню простолюдинов.

Он, ничего не ответив, жестом показал на дымящийся невдалеке костёр. Над огнём висели наживлённые на палку две рыбины. Ученик молча наблюдал за моей реакцией, я одобрительно покачал головой, и он, ухмыльнувшись и копируя мою манеру разговаривать с ним, произнёс:

– Если кто-то постарается, то к рыбе у нас будет хлеб. Таков План.

Я снова одобрительно качнул головой, и свежая лепёшка хлопнула его по загривку. Во время завтрака Ученик старательно молчал, ему хотелось, чтобы разговор начал я. После того как мы закончили с едой и умылись в ручье, я наконец спросил:

– Мне показалось, ночью ты кричал. Что-то приснилось?

– Учитель, Бог был рядом и назвал меня Сыном.

– Знаю, таков План.

– Что же мне делать теперь?

– Ты, названный Сыном Божьим, делай, что делает Отец, – прощай.

– Кого же мне прощать? Я не знаю.

– Ты, названный Сыном Божьим, прощай, как Отец, своих врагов.

Ученик задумался.

– Но я не видел никого из нападавших.

– Войди в голограмму противника, стань им и узри себя врагом его, почувствуй его и попробуй осознанно простить.

– Я не умею входить в чужие голограммы, Учитель.

– Вспомни о сжатии Дна Океана и притянешься к нужному месту, вспомни об Искре на дне внутри себя и войдёшь в нужное место. Да, лучше для этого тебе прилечь.

Ученик расчистил ложе от мелких камушков, расстелил плащ, лёг на спину и закрыл глаза.

– Представляй своего врага и описывай мне.

– Я вижу, – начал Ученик, – высокого и очень сильного солдата с большими руками, грубым голосом и холодными, полными ненависти, глазами. Он натягивает длинный лук и направляет…

Я совместил Галактическое Время с пульсом. Три, два, один…

Я Наири, лучница Дуги Слабой Руки. Наша Дуга выходит на позицию к полуночи, и я как десятница должна успеть проверить своих амазонок, состояние оружия и боевого духа, а также выдать цели. Мой десяток в Дуге самый ближний к лесу и самый удалённый от лагеря противника. Эрриорцы выставили шатры ровным квадратом, сто шатров по три улана в каждом. Все триста голов согнаны в одно стойло – это неправильно, их дозоры расположились слишком близко к лагерю, а это уже смертельно. Со стороны загонов для лошадей находится наша Дуга Сильной Руки. Там собраны самые крепкие мужчины, которые будут бить по животным из огромных луков. Их задача – лишить уланов коней. Прямо перед лагерем расположилась Главная Дуга, она самая многочисленная, и лучники в ней самые опытные, их скорострельность – до тридцати стрел в минуту. Они накроют Эрриорские шатры смертельным градом. Задача нашей Дуги – развернуть отступающих в лес, на копьеносцев. Таков был План, и он не имел изъянов, никто из Эрриора эту ночь не переживёт.

Лучницы завершили боевое построение. Колчан с двумя десятками стрел за спиной, колчан, пристёгнутый к левой ноге с тремя десятками стрел, и пятьдесят стрел в большом колчане перед каждой на земле. Итак, сто лучниц и сто стрел на лук.

Наконец, луна, выглянув из облака, заняла свою позицию, раздался крик совы – сигнал к началу.

Я отпускаю натянутую тетиву и испытываю щемящее чувство жалости к тому, кого отправляется искать моя стрела…

Ученик открыл глаза и сказал:

– Я нашёл врага, и я стал им.

– Готово ли сердце твоё к прощению?

– Мой враг – молодая женщина, воспитанная людьми, подчинявшими её волю с детства. Она – орудие в чужих руках, и всё же я видел её сожаление, она достойна прощения! – с жаром ответил Ученик.

– Ты нашёл Дно в себе на Дне Океана, но не нашёл там Бога.

– Что ты хочешь сказать?

– Вернись к ней ещё раз.

Ученик снова закрыл глаза. Три, два, один…

Мы отстреляли половину боезапаса, но все стрелы ушли в темноту, на нас так никто и не вышел. Главная Дуга сделала своё дело – выживших не было. Я остановила стрельбу своей десятки, и за нами встала вся Дуга. Мы стояли в темноте с разряженными луками и вслушивались в крики, стоны и ржание до тех пор, пока не затих свист стрел в воздухе над лагерем. Стрельбу прекратили все Дуги.

Теперь шум доносился только из леса. Снова прокричала сова, теперь дважды, давая команду отбой, и мы начали собирать оружие в походное положение, как вдруг от самой кромки леса отделилась огромная чёрная тень и рванулась в нашу сторону. Амазонки не носят доспехов, они слишком тяжелы, и поэтому лучницы успели разбежаться в стороны. Эрриорский скакун промчался сквозь ряды их и исчез в темноте. В ножном колчане у меня оставалось пять стрел, их я и выпустила в ночные врата, захлопнувшиеся за конём…

– Она убила Океан, – Ученик мотал головой, словно пытался избавиться от этой мысли.

– Уже не хочешь прощать?

– Не знаю.

– Она помогла коню на плотном плане осуществить жертву, в результате которой ты стал Учеником и встретился с Учителем, конь же воплотился капралом, спасшим тебя от смерти. Он снова принёс себя в жертву, и ты можешь…

– Спасти её Прощением, – перебил меня Ученик.

– Да, замкнуть кольцо жертвенности.

Ученик упал на колени.

– Я понял, Учитель, её жертва была в том, что, являясь частью Плана, ей неведомого, она приняла его и выполнила своё предназначение, – слёзы полились из его глаз, и он произнёс: – Прощаю тебя за боль, причинённую тобой по незнанию, прощаю себя за неверие ближнему, пусть и врагу, прошу прощения у Бога за недоверие Его Плану.

Я опустился на колени рядом с Учеником, обнял его как сына и прошептал на ухо:

– Всё, что имею, отдам я тому,

Кто возвратит мне лачугу ту.

Я проснулся среди ночи от гнетущего ощущения, что за мной кто-то наблюдает. Луна в первой четверти висела прямо перед глазами, и её кособокая улыбка усиливала чувство тревоги. За спиной заворочался Учитель, я повернулся на шорох. Учителя не было. На его плаще, свернувшись кольцом, возлежал аспид. Даже в темноте ночи стало ясно, что он очень крупный, даже слишком для этих мест. Аспид, не моргая, смотрел на меня, и взгляд не принадлежал рептилии. Он пригвоздил меня к земле, сорвал одежду вместе с кожей и с пристрастием изучал, что там внутри. А внутри имелось сжавшееся от страха сердце, спазм в желудке и застывшая в венах кровь. Врата Животного и Растительного Царств распахнулись, и я начал стремительно превращаться в камень.

Аспид видел это, он моргнул, и кровь понемногу пришла в движение, а сердце позволило лёгким сделать вдох.

«Как же ты, Сын Бога, отпустил врага своего? – вполне ясно я услышал голос в своей голове. – Не ты начал войну, к тебе в дом пришли с оружием. Не ты ударил первым, били тебя и били из-за угла. Где же справедливость, если пришедший за твоей жизнью остался понятым и прощённым? Неужели Сыну Бога мало удара справа, и он подставит левый бок, не провоцирует ли он тогда обидчика на новое насилие?»

Меня всё ещё удерживал животный страх, я был не в состоянии отвечать. Аспид снова моргнул, моргнул вслед за ним и я. На плаще Учителя полулежала дева, на которой отсутствовало всё, кроме гипнотизирующего взгляда.

– Так лучше? – съязвила она.

– Лучше, если она будет одета, – с трудом выдавил я из себя, обращаясь к змию в её глазах.

С дамским гардеробом аспид решил не возиться и просто напустил тьмы так, что я не мог видеть будоражащих мужское воображение форм.

«Итак, могу ли я получить ответ?» – прошипело в моей голове.

– Я, Сын Бога, вижу во всём Бога, даже во враге.

Дева дёрнулась и растворилась во тьме… На плаще спокойно лежал Учитель, и его ровное дыхание успокаивающе подействовало на мою физиологию, хотя страх, уже не удушающий, оставался при мне. Около часа я пытался заснуть, мне не хотелось тревожить Учителя, но волнение от встречи было столь велико, что я разбудил его.

– Это был Враг рода человеческого? – закончил я вопросом короткий рассказ.

– Так думают люди, Бог так не считает.

– Почему Бог не считает Врага врагом?

– Помнишь свои рисунки на песке? Круг, Мир Бога, раздели чертой Дна пополам и поставь кресты в обеих частях. Крест вверху – Бог, крест в нижней части, в Антимире, – Антипод Бога, но не враг. Мир един, всё в нём есть эманации Бога. Поэтому Бог прощает всё и вся. Бог всепрощающ.

– Как же это осознать? – сказанное не укладывалось в голове.

– Этого не осознать, расхаживая в проявленном плане босиком и с дырой в кармане, хотя и с открытым сердцем.

– Опять смеёшься, Учитель?

– Смеюсь. Ты прекрасно знаешь, что нужно делать для осознания, – Учитель развёл руки, давая понять, что так и есть.

– Если я всё знаю, зачем ты? – уколол я его.

– Чтобы ты не сошёл с ума, – парировал Учитель. – Враг приходил познакомиться с тобой. Теперь твоя очередь для ответного визита.

– Это уже не смешно.

– Согласен, не смешно. Напротив, это очень серьёзно.

– Зачем мне эта встреча? – страх начал возвращаться ко мне, стоило подумать о ночном госте.

– У тебя нет сил противостоять ему, единственный выход – находиться подле Бога, под Его защитой, но ты слаб, и Антипод может не пустить тебя к Богу. Врагу нужен дар от тебя, энергия в обмен на невмешательство.

– Но карманы мои дырявы, ты сам знаешь.

– Оставь ему своего антипода.

– У меня есть антипод?

– У Бога есть, чем же ты лучше? – Учитель вернулся к шутливому тону, это немного успокаивало.

– И искать мне его, конечно же, на Дне?

– Угу, только не Океана, а у себя самого, и когда сформируешь голограмму не-себя, отправь её Антиподу.

– По какому адресу? – уже более уверенно спросил я, поняв, что самому на встречу идти не придётся.

– В противоположную сторону от Дна, в Антимир, – поставил черту под разговором Учитель и, положив обе руки на грудь, прошептал: – Три, два, один…

Я не я. Я смотрел в отражение и видел себя, но тёмные волосы были словно седые, а вместо карих глаз в глазницах плавало что-то белое, яйцеподобное, беззрачковое. Черты лица заострённые, будто их вырубал из скалы обиженный на весь мир подмастерье. Если я не я, значит, это мой антипод.

– Ты рад знакомству? – спросил я себя и тут же вспомнил слова Учителя: – Я для того, чтобы ты не сошёл с ума.

– Кстати, – снова сказал я себе, – об Учителе. Что ни спроси, ответ один – Таков План. Ну и зачем тогда нужен и Учитель, и План?

Альбинос явно наступал.

– Выучи эту фразу и становись Учителем сам. Учитель властвует над умами, а заодно и над кошельками. И не забудь заштопать карманы, они станут тебе нужны.

«Этот мне нравится», – раздалось шипение в моей голове.

– А я не решил ещё, идти к тебе или нет, – произнёс я, который не я.

Аспид захохотал.

– Он определённо подходит, беру.

– У меня не спросишь? – вступил в разговор я.

Шипение перешло в свист:

– Я забираю сейчас или тебя, или тебя-не-тебя. Выбирай. Тот, кто уйдёт со мной, уже не вернётся. И ещё, с моей стороны это Дар – попробуй осознать его.

Свист прекратился, раздался щелчок, как от удара хлыста, и я-альбинос удалился таким же образом, как и ночная дева.

Я открыл глаза, рядом со мной стоял Учитель.

– Уже все знаю, – сказал он, не дав начать мне. – Таков План, и, кстати, заштопай карманы.

– Мне нужен ус Сонного Тюленя или волокно Столетнего Древа, – с серьёзным видом заявил Ученик перед завтраком.

– Решил починить карманы? – я еле сдержал улыбку.

– Да, мне все советуют, – не отставал Ученик.

– Если найдёшь ус или волокно, заштопай не дыры, а карманы целиком, – посоветовал я.

– Поясни, Учитель, – он присел на корточки возле меня.

– Запечатав карманы, раскроешь сердце. Энергетически, естественно.

– Очень интересно, – он цокнул языком, – но не понятно.

– Отказываясь от вожделения материального, через энергобаланс приобретаешь вожделение к духовному, – я посмотрел на Ученика, а он, согласно кивнув головой, рванул с плаща сначала один, а затем и второй карман.

– Ты быстро учишься, но ещё быстрее принимаешь решения, – похвалил я.

– Бог назвал меня Сыном, – ответил Ученик.

Мы сели завтракать остатками небесной лепёшки.

– Учитель, мы уже два дня на плато, не пора ли сняться с этого места?

– Желаешь путешествовать? Куда?

– Да хоть к звёздам! – вскричал он.

– Там холодно и пустынно, – я поднял глаза к небу:

– Лети меж звёзд мой одинокий голос,

Дождись, услышь его хоть кто-нибудь.

– Да ты поэт, Учитель. Значит, среди звёзд, – он посмотрел вверх. – Как в пустыне, никого, никаких приключений.

– Можешь попробовать уединиться в пустыне дней на сорок, – сдержать улыбку на сей раз мне не удалось. – Потом расскажешь.

– Встречу я варана или скорпиона.

– Или аспида, – вставил я.

Ученик поморщился.

– Хорошо, – сказал он. – Если ты не пускаешь меня к звёздам, тогда расскажи о них. Для чего Бог сотворил эти искорки?

– Бог есмь Искра и раздаёт себя искрами. Звезда, как и ты, искра Божья.

Ученик недоверчиво закачал головой.

– Звезда размером со светляка, я гораздо больше.

– Светило, что у нас над головой, одно из таких светляков.

– Учитель, я не знал, что Солнце – старший брат звёзд, но и оно размером со шпору.

Я поднял с земли два мелких камешка, один положил на ладонь Ученику и сказал:

– В твоей руке звезда, в моей – её ближайшая соседка. Чтобы ты понял, как далеки они друг от друга, мне придётся отнести свой камешек за Энсиноорскую Гряду. Это три дня пути.

Ученик, прищурившись, смотрел на меня, всем своим видом говоря – врёшь.

– На небе они совсем рядом.

– Так кажется из-за их удалённости от нас.

– Как песчинки на Гряде?

– Да, – выдохнул я с облегчением. – Только песчинки эти больше всего, что ты можешь представить себе.

– Хорошо, Учитель, я верю в ближнего, то есть в тебя, и в слово его, то есть в твоё, звёзды велики и далеки, но зачем они Богу?

– Они часть Его Мира, Его Плана. Звезды рождают Свет и Жар, создавая условия сотворения плотных планов около себя.

Ученик, как и положено ученику, с усердием потёр лоб и спросил:

– Как они рождают Свет и Жар?

– Синтез. Тело звезды – это маленькие частички, настолько маленькие, что не разглядеть, и, соединяясь друг с другом, они порождают жар. В огромной звезде таких мелких камешков очень-очень много, и поэтому получается Большой Жар.

– В большой Искре много маленьких искорок.

– Можно сказать и так.

– Живёт ли кто-нибудь на звёздах?

– В таком теле, как у нас, нет. В приспособленных, созвучных телах, да.

Ученик снова потёр лоб и радостно выдал:

– Значит, большая шпора над нашими головами даёт нам жизнь, и если она погаснет…

– Здесь будет ледяная пустыня.

– Тогда понятно, почему энсиноорцы поклоняются «шпоре» и думают, что это Бог, даже прилепили её на щиты, – усмехнулся мой собеседник.

– Они, как ты уже понимаешь, не так и не правы.

Шпора-солнце нырнула за Энсиноорскую гряду, к своим камешкам-собратьям. Мы разожгли сухие ветки и уселись к костру.

– Учитель, вот костёр, как звезда, возле него тепло и свет, но если отойти – станет холодно и темно. Чтобы костёр горел, я подкладываю в него ветки, а кто подкладывает ветки в звезду?

– Бог.

– А чем он топит?

– Собой. Мелкие искорки, соединяющиеся в Жар, есть Бог, Его Тело. Костер – творение рук человека, звезда – Бога. Пока ты человек Бога, тебе не понять. Осознать Мир Его можно только через Веру в Бога, она даётся тебе для этого.

Сытый Южный Лев отдыхал в тени кустарника. Довольный удачной охотой, он дремал под тёплым ветром саванны. Покой его прервали Серебристые Зебры, зашедшие в кустарник полакомиться сочными листьями. Они суетливо толкались, спорили друг с дружкой за место и не замечали Льва. Ему пришлось убрать под себя хвост, чтобы бестолковые животные не раздавили его. Когда же зебры начали толкать Льва в бок, он легонько щёлкнул хвостом-хлыстом, и глупышек сдуло ветром. Лев, удовлетворённо потянувшись, начал погружаться в дремоту, как к кустарнику подошли двое людей. Один был немощным старцем, награждённым многими болезнями. «Как вчерашняя антилопа», – подумал Лев. Другой отличался молодостью и крепким телосложением. «Настоящий продолжатель рода», – оценил Лев.

Первый сказал:

– Вот лежит Южный Лев, он опасен, уйдём отсюда, – и продолжил Путь.

Второй возразил:

– Подожди. Здесь тень, в которой мы можем передохнуть, а лев не страшен. У нас есть оружие, – и он уселся прямо на льва.

Лев оставил свежее, молодое мясо Серым Шакалам. Лев был сыт.

Направляясь к реке на водопой, он думал: «Как же этот прайд двуногих собирается выживать в саванне?»

Грохот прервал рассуждения, и правый бок Льва обожгла жгучая, острая боль.

– Мне приснился сон, Учитель, там был Лев, Зебры…

– И двое людей, – потягиваясь, договорил за меня он.

– Ты можешь объяснить его?

– Лев – это Бог. Он сотворил Мир и отдыхает от трудов своих. Твердь создана, и она наполнена Царством Растений, дающих благодатную тень. Но вот появляется только народившееся Царство Животных. Оно молодо, активно, суетливо. Ему неведом Бог, но глас Его они слушают через хлысты-инстинкты. И наконец, появляется Царство Людей. Молодая Душа впервые в Мире Бога, и Закон Кармы сразу же отправляет её на повторный круг. Старая Душа знавала другую твердь. Она знакома с Богом и Его Законами, но порочна и предаёт Бога.

– Как такое возможно? – возмутился я.

– Через неверие в Него.

– Почему мне все это приснилось?

– Потому что тебя ждёт ещё один урок Веры в Бога.

– Но у меня уже был такой урок.

– Уроки веры ждут любого на всём его Пути, – нравоучительным тоном заметил Учитель. – Бог сам постоянно проходит такие уроки.

– Веры в самого себя?

– Да, как и каждый.

– Что мне нужно делать?

– Ничего, урок Веры в Бога подразумевает, что вера сама выведет тебя в нужное время в нужное место, – Учитель преклонил колени и сказал: – Мне нужно помолиться.

– Пока схожу за водой, – я понял, что Учителю нужно остаться в одиночестве.

Утреннее солнце уже успело нагреть и воздух, и камни. Спуск к ручью занял несколько минут. Я с удовольствием опустил лицо в прохладный поток и большими глотками насытил влагой желудок. Оторвавшись от воды, я повернулся за кожаной флягой… В двух шагах надо мной возвышался тот самый Лев, из сна. Правое предплечье его кровоточило. Лев упёрся в меня взглядом и был недвижим, подобно мраморным сородичам на лестнице Небесного Дворца Императора Эрриора.

Я открыл рот то ли от удивления, то ли от страха. Хищник разинул огромную пасть синхронно со мной.

– Это Бог, – вспомнил я объяснения учителя и выдавил из себя: – Ты Бог, я знаю.

Лев не двигался, но казалось, что он слушал и понимал меня.

– Я Сын Бога, значит, я твой сын.

Лев медленно захлопнул пасть и тряхнул гривой.

– Я прошу прощения за того, кто причинил тебе боль. Он не ведал, что творит, – продолжил я.

Лев наклонил голову набок, сделал бесшумный шаг ко мне и лапищей толкнул флягу мне в руку. Потом величественно опустил язык в воду, и я почувствовал, что он приглашает меня на совместный водопой. Я прильнул к воде, испытывая невообразимое чувство единения через неё с Богом, а когда поднял голову, льва уже не было. Он исчез так же бесшумно, как и появился.

Наверху послышался шум шагов, ко мне спускался Учитель. Подойдя ближе, он сказал:

– Я знал, что ты смелый человек, коли решился на водопой со львом, но не знал, что умеешь рычать как лев.

В полдень мы покинули нашу стоянку. Молодого человека манят путешествия, ему сложно долго оставаться на одном месте, юное сердце требует перемен. Ученик пребывал в прекрасном расположении духа, энергия солнечного дня переполняла его и, выплёскиваясь через макушку, заливала светом весь мир. Досталось и мне, я также чувствовал радостное возбуждение от дороги, бодрящее напряжение в членах и разгоняющийся по венам кровоток.

Путь прокладывал Ученик. Нас не интересовало точное направление, и он сказал:

– Давай отнесём твой камешек-звезду за Энсиноорскую Гряду, пусть светит на своём месте.

Трёхдневное путешествие со столь важной миссией было обеспечено. Имея запас воды и возможность добывать еду из воздуха, мы спокойно спустились с плато на пустынное плоскогорье и, выбрав в качестве маяка понравившуюся нам обоим вершину, отправились к ней.

– Учитель, – прервал молчание Ученик, – помнишь мой сон? В нём были Серые Шакалы, ты ничего не сказал о них.

– Буду называть их просто Серые, – ответил я ему. – Серые питаются плодами споров человека с Богом, это их лакомство.

– Какие плоды?

– Бог разговаривает с человеком Словом. Слово Его есть Любовь. Возвращая Ему любовь, человек отвечает Богу на одном языке. Если у человека нет любви и веры, Богу отвечает самость, и возникает спор, плотина в энергообмене. Что происходит с проточной водой перед плотиной?

– Она застаивается, – ответил мой талантливый Ученик.

– Да, она застаивается, начинает цвести, перестаёт быть чистой. Такая энергия не проходит к Богу, не позволяет её чистота и частота, вот такую тухлую воду и забирают себе Серые.

– Где они прячутся, учитель?

– Они не прячутся, они ждут. Ждут противопоставления Богу, ждут возведения плотин на потоке Любви.

– Как они выглядят?

– Как послевкусие порока, как душевная тяжесть во грехе, как слабость неверия, как разочарование стяжательства, как то, что забирает у тебя, не давая взамен ничего, кроме иллюзий.

Мы двигались вдоль высохшего русла древней реки. Перепрыгивая с камня на камень, я представлял могучие воды, нёсшие когда-то Жизнь, сверкающую разнообразием форм и видов. Сейчас же только наши шаги оглашали гулким эхом память этих мест о былом великолепии.

«Отчего Бог столь волен в обращении со своими детьми? Да, конечно, таков Его План, непостижимый, но истинный. С Вершины Мира Он, Вселюбящий и Всепрощающий, творит для нас встречи и расставания, радость и боль. Но мы, стоящие у подножия Вершины, скрытой в облаках, не видим и задаёмся вопросом о справедливости Высших Сил, – мысли мои так же прыгали по камням, как и я. – Как же Любви Бога хватает на существования насилия? – это мне показалось важным. – Или она столь велика, что необъяснима для страдающего в данный момент, ибо только истинно любящий может причинить боль любимому, видя будущее его через эту боль, а не иначе».

– Учитель, – голос Ученика прервал мои размышления, – посмотрите! – он указывал рукой на высокий холм впереди, слева от нас. Там, среди валунов, стоял шакал серого окраса. Я остановился, взгляды наши встретились. Шакал махнул хвостом и неторопливо удалился за камни.

– Учитель, это был Серый Шакал, он пришёл из сна…

– Ко мне, – я утвердительно покачал головой. – Я не заметил, как начал спор с Богом. Вместо принятия данности я предался сомнениям и предал. Это был мой урок.

Ученик допрыгал до меня, обернулся туда, где недавно был Серый и сказал:

– Я хочу помолиться вместе с тобой.

И мы преклонили колени в молитве.

Наири брела по сухому руслу древней пограничной реки Карсы. Два дня назад она оставила отряд. После ночи расстрела спящих эрриорцев что-то перевернулось в ней, а потом и ушло вместе с пятью последними стрелами, взамен же пришли сны, в которых крики невидимых раненых проявились в осязаемые образы. За молодыми людьми с выбитыми глазами, рваными щеками, пронзёнными телами, восседавшими на таких же изуродованных конях, пришли их матери с седыми от горя волосами и сухими, выплаканными глазницами.

Они молча смотрели на неё, и Наири просыпалась мокрая, будто все их слёзы разом вылились на неё. Проваливаясь в сон, она вновь оказывалась в центре адского круга и просила прощения словами, которых никогда не знала. Слова шли из Света, он всегда был над головой, но когда она пыталась обратить к нему взор, Свет исчезал, и девушка, оставшись среди мертвецов во тьме, просыпалась опять.

Следующий день своей жизни она не помнила – на марше ноги переставляли тело, уши воспринимали приказы, а рот транслировал их подчинённым, плечи несли амуницию, руки держались за лук. Тело было живо, а разум мёртв.

Вторая ночь привела к ней коня, того самого. Верхом сидел молодой Улан, он был цел. Ни ран, ни царапин, ни стрелы, ни пятнышка крови. Улан улыбнулся ей и сказал:

– Прощаю тебя, Наири, за причинённое, ибо не ведала, что творишь, но была частью Плана.

Он развернул коня, и они скрылись в темноте, которая тут же растворилась во Свете, идущем сверху. Наири подняла глаза, и Свет не исчез, а в её голове прозвучало: «Ты свободна». Не дожидаясь рассвета, она покинула расположение отряда, не взяв с собой ничего.

Днём позже, измученная жаждой и голодом, она спустилась в русло Карсы, где была тень и сухой ветер равнины не так мучил пересохшее горло, в надежде найти хоть что-нибудь съедобное. Через пару часов пути Наири, теряя всяческую надежду, увидела двух мужчин, коленопреклонённых в молитве.

Я молился. Учитель находился рядом, я не слышал его слов, но чувствовал дрожь тела и жар, источаемый его головой. Моя молитва была простой: «Бог, прости меня, Бог, я с тобой». Я повторял и повторял несчётное количество раз, произнесённые слова слились в один непрерывный звук, ушла боль из колен от острых камней, я перестал осязать позвоночник, и мне казалось, я теряю вес. В сознании из темноты возникла маленькая светлая точка, мгновенно развернувшаяся в белое пространство вокруг, и Голос насытил собой это пространство: «Сыном нарёк тебя внизу и даровал тебе Отца-Бога внизу, так прими внизу и Духа Святого, ибо быть вам Троицей».

Я открыл глаза, в ста шагах от меня стояла энсиноорка, судя по одеждам.

– Вот и она, – сказал мне прямо в ухо Учитель, – недостающая вершина.

– Вершина чего? – не понял я.

– Треугольника, – ответил он, поднимаясь с колен. – Правильного, сбалансированного в энергиях треугольника.

Вершина ничего не знала о балансе, она явно была напугана. Бросив быстрые взгляды по сторонам, видимо, в поисках какой-либо защиты, девушка рванулась от нас, но, обессиленная, просто опустилась на камни и закрыла лицо руками…

Мы кушали втроём, вернее, ела она, а мы с Учителем просто смотрели на неё. Я сотворил для Наири, так она назвалась, отличную рыбину, Учитель – горячую лепёшку, а вода, которую сотворил Бог, имелась у нас во фляге. Расселись мы, естественно, треугольником, в центре которого красовались хоть и скудные, но всё-таки яства. Покончив с едой, Наири, окончательно успокоившись, спросила:

– Кто вы?

– Правильнее спросить, кто мы, – ответил Учитель.

– И кто мы? – девушка внимательно посмотрела на Учителя.

– Троица. Отец, Сын и Дух Святой, – сказал он невозмутимо.

При этих словах у меня глаза полезли на лоб, впрочем, как и у Наири. Учитель посмотрел на нас и захохотал. Смеялся он долго, мы ждали. Наконец закончив, со спазмами в животе и икотой Учитель пояснил:

– Энергетически.

Наири положила недоеденную лепёшку на камень и сказала:

– Я знаю одного Бога – Солнце, и у Него нет сына, потому что у него нет и жены. Он Один, а кто такой Дух Святой, я не знаю и не хочу знать.

– Это ты, – выпалил я неожиданно для себя.

Учитель утвердительно кивнул головой. Девушка внимательно посмотрела на меня, рука её невольно поднялась в мою сторону, и, ткнув пальцем мне в грудь, она торжествующе вскрикнула:

– Вспомнила, я видела тебя во сне! Ты улан из Эрриора, ты приходил ко мне с прощением, – она припала на колено и по обычаям её страны поцеловала край моего плаща. – Ты спас меня, я хотела умереть. Теперь на мне долг, твоя жизнь.

Я стоял как вкопанный и не знал, что сказать. Выручил Учитель, он помог подняться Наири и сказал:

– Здесь все должники, но не друг другу, а Богу, и пора начать возвращать долги.

– И каким же образом? – язвительно поинтересовалась наша спутница.

– Для начала выверните карманы, – ответил Учитель.

Я дважды хлопнул себя по бокам.

– Вы серьёзно, Учитель? К примеру, у меня их нет вовсе, давеча я оторвал оба по вашей подсказке.

– Сыну Божьему карманы ни к чему, он бескорыстен и безразличен к стяжательству, – спокойно ответил мой наставник.

– У меня карманы есть, но они пусты. Уходя, я ничего не взяла, – Наири демонстративно вывернула карманы на куртке.

– Карманы Духа Святого полны духом, но в человеческом теле этого тебе не видно, – ответил Учитель и ей.

– А ты не хочешь показать нам свои? – обратился я к Учителю.

Он сунул руку в карман плаща и показал маленький камешек.

– У меня в кармане звезда, которую мы несём за Энсиноорскую Гряду. У Отца-Созидателя в кармане любой материал или нужный инструмент, по надобности. Если я выверну карман, я вывалю на вас всю Вселенную.

– Итак, Учитель, – сказал я весело, – подводим итог. В наличии имеется звезда, которая камень, у тебя. Дух, который пустота, у Наири. «Ничего» у меня. Что из этого вернём Богу или отдадим всё? Скажи, про карманы ты пошутил?

– Нет, – ответил Учитель. – Долг человека перед Богом – Любовь. Бог есмь Любовь, первозданная и объединяющая энергия. Взаиморасчёты с Богом производятся только в этой валюте. Бог дарует человеку безграничную Любовь, а человек хранит её в кармане-сердце. Именно это имел я в виду, говоря о карманах. Моё сердце в руках Бога, ибо я – Сошедший, вы же – Воплощённые, и свои сердца вам распахивать собственными руками.

Я обратился к памяти: детство, мама, игры, юность, взросление, оружие, новые люди, события. Любил ли я, отдавал ли кому-нибудь хоть сколько-нибудь любви, не думая о Боге? Чувствовал ли тот дар, что ежеминутно получал от Него? Кто я был без Бога? Глаза стали мокрыми. Я оторвал взгляд от камней и посмотрел на спутников. Учитель стоял прямо, и взор его обратился внутрь себя. Наири сидела на корточках, сложив руки на коленях, лицо её было мокро. Две вершины нашего сбалансированного треугольника, утопив себя в слезах, разбалансировали его…

Утром, проснувшись, я обнаружил Учителя, разводившего огонь в одиночестве. Предугадывая мой вопрос, он сказал:

– Она ушла ночью. Схождение Святого Духа не означает его присутствия навсегда. Мы были не готовы. Все трое.

– Не долгим был визит её,

И шелест платья память прячет,

И взгляды ничего не значат,

Когда и тело будто не твоё, – продекламировал я первое, пришедшее на ум, и обнял пригорюнившегося Ученика. – Пора в Путь.

Мы выбрались из глубокого русла Карсы, которое уводило исчезнувшие воды резко влево от нашего маяка – вершины, где ждало звезды назначенное нами место. До гряды нас отделяла каменистая равнина. Ни деревьев, ни кустарника. Ученик, понуро опустив голову, шёл молча, изредка пиная попадавшиеся на пути мелкие круглые камешки. Меня же тянуло на поэзию.

– Она ушла, и звук её шагов

К тебе вернулся тяжестью оков!

– Учитель, ты читаешь мысли? – спросил меня Ученик, наподдав очередной снаряд.

– Я связан, синхронизирован со всеми твоими телами, поэтому слышу, чувствую, переживаю с тобой вместе.

– Учитель, тело у меня одно, – удивился Ученик.

– Вовсе нет, – ответил я. – Тебя уже ждут уроки по твоим телам, но позже.

– Почему не сейчас?

– Таков План.

– А что по Плану сейчас? – мой собеседник, похоже, начинал расставаться с грустными мыслями.

– Я не вижу Плана целиком.

– Но у тебя всегда есть Ответ на любой мой Вопрос, – напирал Ученик.

– Спрашивая, ты открываешь мне страницу Плана, а я считываю текст. Так работает План. Ты, Я и План – троица. План раскрывается в Пути.

На слове «троица» Ученик вздрогнул.

– Скажи, что будет с Наири?

– Ей очень тяжело сейчас. Ты один из трёхсот нуждался в Боге, она же одна из трёх тысяч своих соплеменников приняла сошедший Дух Святой. Её карман-сердце полон, и ноша эта велика для проявленного мира.

– Мы встретимся когда-нибудь? – с надеждой спросил Ученик.

– Когда будем готовы.

Энсиноорская Гряда представляла собой цепь примкнувших друг к другу вершин разной высоты, напоминая зубы повидавшего жизнь дракона. В качестве ориентира мы выбрали не самую высокую, но с характерным сколом, гору. Видимо, именно на этот зуб дракон пробовал чугунные ядра. До нашей цели оставался день пути, но поскольку мы задержались утром с Наири, было ясно, что заночевать придётся на равнине. Я видел, что Ученика заботит какая-то мысль, он обдумывал что-то, шевелил губами и морщил лоб. Наконец, вдоволь намучившись, выдал:

– Учитель, могу ли я сотворить рыбу не для себя, а кому-то ещё?

– Ты о Наири?

– Да, нас двое, и мы всегда с едой, она сейчас одна.

– Твоих сил хватит только на одну рыбёшку. Отдав её другому, сам останешься без еды.

– А ты? Ты можешь отдать ей хлеб?

– Могу и лишусь его так же.

– Прошу, сделай для Наири лепёшку, – Ученик вцепился мне в плащ.

– На этой равнине нам не из чего развести костёр, чтобы приготовить твою рыбу. Если я отдам хлеб, мы останемся голодные.

– Прошу, отдай! – Ученик в нетерпении стал дёргать мои одежды.

– Готово, – улыбаясь, сказал я юному рыцарю и подумал: «Гениальный всё-таки у меня Ученик».

Нижняя часть солнечного диска коснулась драконьей челюсти. Мы выбрали небольшую ложбину и устроились в ней. Снова плащи стали нашими кроватями, подушками и одеялами. Звёздное небо бесконечным экраном накрыло нас, и Ученик, позёвывая, сказал:

– Тебе не горячо нести свой камешек в кармане?

– Нет, он, как и все камни вокруг нас, пока Бог не вдохнёт в него Жизнь Звезды.

– Как Бог сделает это?

– Словом.

– Что это за Слово? – оживился Ученик.

– Его Имя, – ответил я и посмотрел на Ученика.

– Как оно звучит, Учитель? – сонное настроение совсем покинуло его.

– Спроси Бога сам, сон – лучшее состояние для этого.

После моих слов Ученик тут же закрыл глаза.

Я спал, я спал и не спал. Во сне я обращался к Богу с просьбой прийти и назвать своё Имя. Полночи я проворочался, находясь на грани между сном и явью, Великий Свет так и не появился. Ближе к утру я провалился в забытьё, и когда снова открыл глаза, восток намеревался сменить окрас ночи на рассветные тона. На моём плаще сидела ящерка. Черные глаза-бусинки внимательно разглядывали меня. Не меня целиком, но место на лбу, прямо между глаз.

«Я уже давно здесь», – прозвучал голос в моей голове.

«Со мной разговаривает ящерица, – подумал я удручённо. – Видимо, во сне».

«Сын Мой, ты звал меня, и Я здесь», – снова донеслось из глубин моей черепной коробки.

– Как давно? – спросил я, глядя в бусинки, не зная при этом, кого спрашиваю.

– От сотворения Мира сего, с тобой же – от твоего рождения Здесь, посему звать и ждать меня никогда не надо, – ответил голос.

– Ящерица, – начал я…

– Всё-таки называй меня Бог. Так будет удобней, ведь я и ящерица, и старый плащ без карманов, и эта ночь, и твоё удивление от происходящего.

– Бог, почему ты не явился Светом, как раньше?

– Тогда Я разбудил бы твоего Учителя, а ты не хочешь этого, значит, не хочу и Я. – ящерка подмигнула мне бусинками.

Я улыбнулся в ответ и сказал:

– Я хочу знать Имя Твоё.

– Имя Моё – бесконечное количество звуков, в нем и твоё имя, и имя Учителя, и всех душ, воплощённых и нет, и имена-вибрации всего видимого и невидимого, знаемого и непознанного.

Мне казалось, голос во мне начал светиться, и я сам, подобно факелу во тьме, начал источать сияние в окружающую ночь.

– Значит, чтобы услышать Имя Твоё, понадобится вечность.

– Нет, – ящерица приподняла головку. – Я могу произнести его за секунду, но для тебя это будет вспышка такой яркости, что ты ослепнешь, гром такой силы, что ты оглохнешь, и вибрация такой частоты, что ты рассыплешься, как бархан в бурю.

– Так ты создаёшь Мир? – прошептал я благоговейно.

– Когда я творю что-то, то произношу часть Своего Имени, те звуки, которые есть основа творимого.

Голова моя не справлялась с услышанным, сердце колотилось о ребра, как порванный парус о мачту, тело трясло барханом перед надвигающейся бурей.

«Ты устал, – пронеслось внутри бархана. – Но ты задал вопрос и не останешься без ответа, таков Мой Закон, таков План».

Мгновение – и всё во мне успокоилось, боли ушли, и я ровно дышал, глядя на предрассветное небо. Ящерка повернулась в сторону Энсиноорской Гряды, и я услышал: «Видишь трёхзубцовую вершину справа?»

Я посмотрел в том же направлении и, заметив её, утвердительно кивнул.

– Прямо над ней Я сейчас сотворю новую звезду.

Ящерица поднялась на задние лапки, и я услышал что-то похожее на «кхуфф».

Тут же, над трезубцем, вспыхнула яркая, самая яркая среди окружающих её, точка. Я вытаращил от изумления глаза и закачал головой, как поплавок на ряби.

«Вообще-то, – заявила в моей голове ящерица, – Я создал её тысячу лет назад, но показать её Здесь можно было только Сейчас».

«Бог – шутник, – подумалось мне, – или я схожу с ума».

– Но имя этой звезды именно то, что ты услышал, – не обращая на меня внимания, сказал Бог.

И я уснул.

Я взял Ученика за руку, и мы вместе вошли в Первые Врата, оставив наши плотные тела плотному миру. Тонкая шестёрка лотоса стала раскрываться лепесток за лепестком. Вот я поднимаю жемчужину со Дна, отдаю её Ученику и показываю – пора подниматься. Океан выносит меня на поверхность, Ученика все ещё нет. Я смотрю в глубину – эфирное тело его отяжелело желанием встречи с Богом. Он мешает себе эмоциями. Жемчужина-Имя Бога удерживает Ученика на Дне цепью преждевременного знания Истины, превосходящей его потенциал.

Ученик застрял в Первых Вратах, он между сном и явью.

Я возвращаюсь к нему и забираю Жемчужину – он засыпает в плотном плане. Теперь мы оба на поверхности Океана, и Ученик готов ко встрече с Богом.

Я оставляю его под Ярким Светом Блаженства на пёрышке. Воля Бога силой волн Океана приведёт моего Ученика в нужное место. У меня же, как у Учителя, есть своё место в Плане. Я возвращаюсь в плотное тело подготовить встречу в проявленном мире.

Ночь начала осторожно касаться рассвета, когда я поднялся со своего походного ложа. Ученик спал. Проворочавшись всю ночь, обессилевший, сейчас он покачивался на волнах, подгоняемый ветром задуманного.

Я огляделся в поисках площадки для разговора с Богом. Чёрная в ночи, безлюдная, каменистая пустыня раскинулась вокруг на многие дни пути. Кроме Ученика здесь находился только я, но разговаривать с Богом, разговаривая со мной, было бы для Ученика просто сновидением. Это отпадало.

«В моём распоряжении ещё имеются камни», – подумал я и стал подбирать подходящие для беседы по форме. Провозившись в темноте с полчаса, я нашёл что-то напоминающее голову с ушами и даже трещиной-ртом, правда, в районе лба. Повертев находку в руках, я решил, что к беседе с ушастым камнем-Богом мой возлюбленный Ученик не готов психически.

Вера в План всегда была во мне нерушима, как скала, но в этот момент ростки отчаяния начали пробиваться сквозь её гранит.

– Господи, я Учитель, я Твой Посланец, я Читающий План, прошу Твоего Света сейчас, – произнёс я громко, не боясь разбудить Ученика.

Тонкий, как иголка, луч света пронзил тьму и осветил мои стопы. У правой сидела ящерка. Глаза-бусинки лукаво уставились на меня, я улыбнулся им и воздал хвалу Всевышнему.

Оставалось договориться с ящерицей. Я синхронизировал себя с Миром Животных и Врата его отворились.

– Ящерка, встаю подле тебя на эволюционной сфере, принимаю единство с тобой и прошу согласиться… – начал я переговоры, но был прерван знакомым голосом.

– Лучше называй меня Богом. Так тебе удобней.

Ученик заворочался, просыпаясь, я же со спокойной душой улёгся на плащ и уснул.

Наири была испугана. Страх поселился в неё в тот самый момент, когда она увидела в русле Карсы двух мужчин. Глаз лучницы сразу определил на одном из них форменный плащ эрриорского улана. Второго дня, будучи в засаде, она в подробностях рассматривала одежды врага, её интересовали слабые места в доспехах, солдат Эрриора для лучницы был просто целью. Второй не походил на воина, на нём болтался плащ простолюдина, будто с чужого плеча, а чуть сгорбленная спина и босые ноги завершали картину неуклюжего человека.

«Значит, один выжил, – Наири вспомнила страшную ночь нападения. – Счастливчик». Первой реакцией тела стала попытка рвануться и побежать, но силы давно покинули её, дочь Энсиноора просто опустилась на камни и, закрыв лицо руками, стала ждать своей участи.

Враги не тронули её, напротив, проявив дружелюбность в речах, усадили за стол. Наири ела и, слушая их странный разговор, поглядывала на юношу. Что-то очень знакомое было в его чертах, что-то очень важное для неё, гораздо более важное, чем то, что говорил ей человек, назвавшийся Учителем. Он же, Учитель, постоянно называл её каким-то Святым Духом, то ли сошедшим к ним, то ли сошедшим в неё. На секунду она представила нечто невидимое, входящее через макушку тёплой волной, и… вспомнила. Улан приходил в ужасном сне с прощением и спас её.

– Я узнала тебя… – Наири призналась юноше и дала клятву «жизнь за жизнь», таков один из законов чести в Энсинооре, тут же пожалев об этом. Она клялась врагу, вся её суть противилась происходящему.

«Десятница лучниц Дуги Лёгкой Руки, одна из лучших стрелков, владеющая навыками стрельбы в темноте, преклонила колено перед противником», – прошипел в голове незнакомый голос, и страх выпустил вторую голову, гораздо безобразнее первой.

Когда же Учитель попросил показать карманы, страх стал трёхглавым чудовищем. Наири слукавила, сказав спутникам, что у неё ничего нет. В высоком сапоге был спрятан узкий, длинный кинжал. Он предназначался для умерщвления тяжёлых рыцарей через щели забрала. В ближнем бою лук оказывался бесполезным оружием, но подстрелив лошадь, можно легко справиться с рухнувшим наземь и почти беззащитным воином, закованным в стальные латы. Узкие щели забрала были единственными вратами к живой плоти.

Её не стали обыскивать, поверив на слово, хотя Учитель, так показалось Наири, скользнул взглядом по сапогу. Вообще она плохо понимала его слова о троице, о Боге Отце, о Плане. В голове Наири зрел собственный план. Ночью, когда сон одолеет их обоих, спрятанный кинжал дарует ей свободу. Обдумывая это, девушка опустила глаза, опасаясь проницательного Учителя, и увидела под ногами аспида. Свернувшись кольцом, он одобрительно покачал чёрной головой и, сверкнув глазками, исчез в камнях.

«Что ждёт клятвопреступницу? – зазвенело в голове. – Что ждёт вонзающую жало в сердце своего спасителя?»

Бог-солнце расправил лучи на гербе Энсиноора, и они завращались, словно спицы бешено мчащейся под откос колесницы, сливаясь в единый золотой диск. От этого видения у Наири закружилась голова, и слёзы выступили на глазах. Она подняла голову и увидела напротив залитое такими же слезами лицо молодого улана.

Наступила ночь. Девушка уравновесила в себе охотничий инстинкт с дисциплиной воина и ждала. Уловив ровное дыхание обоих мужчин, она бесшумно поднялась и, склонившись над Учеником, приставила кинжал к его горлу. Одно отточенное движение, и улан не проснётся никогда, затем два шага к Учителю, и он отправляется вслед за Учеником на Тёмный Берег.

Наири медлила.

– Одно движение, – шипело в её голове.

Она, не отрываясь, смотрела на юношу, но видела маленького, светловолосого мальчика, которого ведёт за руку к реке и трижды окунает его в воду. Он смотрит на неё и, стирая воду с лица, радостно кричит: «Мама, хватит!»

Наири одёрнула руку.

– Спасибо тебе, – услышала она за спиной и вздрогнула от неожиданности.

Учитель, приподнявшись на локте, с улыбкой глядел ей в глаза.

– Вы не спали?

– Нет.

– Вы догадывались?

– Да, таков План.

– Почему же вы ждали до последнего момента? Ведь я могла убить его, – Наири снова посмотрела на безмятежно спящего юношу.

– Святой Дух в тебе, и я просто верил в него и в тебя.

– Что теперь со мной будет? – девушка передёрнула плечами.

– Ты хотела уйти, – ответил Учитель. – Ты можешь уйти, никто не вправе тебя удерживать, – он бросил взгляд на её живот и добавил: – Возьми мой плащ.

– Нет.

– Возьми нашу еду.

– Нет.

Наири было стыдно смотреть в глаза Учителя, ей было стыдно смотреть даже в закрытые глаза несостоявшейся жертвы. Ей было стыдно перед Миром.

– Не надо, – сказал Учитель. – Не стыдись, будущее уже ждёт тебя, – он повернулся на бок и захрапел как ни в чём не бывало.

Лучница отправилась к северной части Гряды, к удобному проходу. Там был дом, будущее, которое, как заверил её странный человек, уже ожидало.

К полудню Наири устроилась отдохнуть под навесом из собственной куртки и принялась за расчёты. Сколько дней ей придётся провести без еды, как распределить силы на переход? Вдруг сверху, на куртку, шлёпнулось что-то увесистое. Удивлённая девушка просунула руку – горячий хлеб обжёг пальцы, а слёзы оросили потрескавшиеся от жары щёки.

– Дух Святой, – прошептала Наири и поцеловала лепёшку.

К ночи молодые ноги донесли её до предгорий родного Энсиноора. На равнине появился редкий кустарник и низкорослые деревца. Под одним из таких и решила заночевать Наири. Ей не спалось, её подташнивало, возможно, от слишком большого количества хлеба, съеденного в пустыне. Она думала об Учителе и Ученике. Редкая раньше улыбка не сходила с её лица. Что-то случилось с ней; ночь, горы, свобода, близость дома – всё озарялось радостным, весёлым светом. Взгляд её привлекла трёхзубцовая гора, выделявшаяся необычной формой, на фоне звёздного неба.

– Не стрелу ли пробовал этим зубом обладатель столь роскошной челюсти? – рассмеялась Наири.

Неожиданно над вершиной из трёх зубов зажглась звезда, ярче самой яркой вокруг, и в этот момент внизу живота что-то шевельнулось. Девушка охнула и схватилась за живот. Ещё толчок…

Лучницы Энсиноора непорочны. Считается, что разделившая ложе с мужчиной теряет остроту зрения и наливается соком, что мешает прицельной стрельбе. Наири была непорочна, но понесла.

– Дух Святой вошёл в неё, – вспомнила она слова Учителя, и кто-то снова толкнул её изнутри.

Я – Океан. Я – Вдохнувший Свет и Любовь, и я жду Плана. Чрево моё – Мир. Бульон этого Мира – планктон душ. Верхние токи Служения и Жертвенности перемешиваются в нём с низкими течениями Страстей и Пороков. Лучи Любви, пронизывая глубины отношений, растворяются в илистом дне Греха – бульон варится на медленном Огне Энергетического Равновесия. Но вот запускается План, Создатель бросает щепотку Намерения, и Океан вскипает. Все слои, не перемешиваясь, выстраиваются в Парад Уровней. Пришло время достать Жемчужину со дна, пришло время Рождения.

Вслед за Создателем и моя очередь вступить в План. Я, Океан, делаю выдох и забираю у планктона три души. Одна развоплощена, её нужно спустить, две уже внизу, в проявленном мире, и их сведёт низовой поток взаимной Ненависти, он уравновесит энергию Любви, затраченную на ускоренный спуск в воплощение первой души. Таков План.

Я – Океан. Я – Вдохнувший Свет и Любовь, и я засыпаю.

«О, Мать, что Свет несёшь в себе,

Да будет Путь твой озарён весь этим Светом».

Я вглядывался в северную часть Энсиноорской Гряды и думал о Наири. Утренний ветер приносил с гор запахи цветения и свежести, а на их крыльях и чувство умиротворения.

Проснулся Ученик. С видом заговорщика, а в партнёрах у него числился Бог, он подошёл ко мне и молча протянул руку в сторону трёхзубцовой вершины.

– Что видите, Учитель?

– Гнилой зуб дракона, – равнодушно ответил я.

– А ещё? Посмотрите внимательнее.

Поднимающееся солнце разогнало собратьев по звёздному небу, кроме одной яркой точки, все ещё очень хорошо видимой в утренней голубизне.

– Над гнилым зубом повис светлячок и рассматривает его, – сдался я.

– Я знаю её Имя! – с восторгом сообщил Ученик.

– Откуда? – я постарался изобразить саму наивность.

– Бог сказал мне, – Ученик бросился обнимать меня, хлопать по плечу и трясти руку. Когда он успокоился, я вынул из кармана камешек.

– Я знаю имя этой звезды.

Юноша хохотнул.

– Давай попробую угадать. Камень, камушек, булыжник, валунчик…

– Наири, – прервал я его.

Он остановился и с посеревшим от тревоги лицом спросил:

– Что с ней?

– Она – Мать. Она зажгла звезду в себе, так пойдём и зажжём звезду в её честь.

– Учитель, объясни! – Ученик был обескуражен.

– Наири носит Дитя, которого ждёт Мир. Бог даровал его ей, Бог даровал его Миру.

До полудня мы двигались молча. Я, улыбаясь, Ученик, нахмурившись. Гряда приближалась с каждым шагом. Появившиеся деревца и кустарники заставляли нас менять маршрут, огибая их, но это не раздражало. Приближавшиеся горы несли нам запахи листвы и смолы, покоя и уюта. Можно было сделать привал и развести костёр, а значит, и пожарить рыбу моего спутника – свою утреннюю лепёшку я отослал будущей матери. Через полчаса, закончив с трапезой, мы развалились на плащах для отдыха.

– Учитель, разве такое возможно? – прервал молчание мой товарищ.

– Так уже есть.

– Но… – Ученик обдумывал вопрос.

– Мы живём в более сложном мире, чем ты себе представляешь и даже можешь представить. Ремешок-застёжка на твоём плаще – чудо для муравья, – попробовал помочь ему я.

– Но… – он снова замешкался и, наконец, выдавил: – Почему Наири?

– Таков План, и, кстати, тебе от неё подарок, всё забываю отдать, – я протянул ему кинжал.

– Никогда не видел энсиноорского оружия, – Ученик моментально превратился в улана и с интересом разглядывал кинжал.

– Ты знаком с ним достаточно близко, – заметил я.

– О чём ты?

Этот вопрос я пропустил мимо ушей, а Ученик всё больше становился воином.

– Получается, у Наири было при себе оружие, а мы даже не проверили её, – он перестал вертеть железку в руках и продолжил: – Мы провели с ней ночь бок о бок, она же могла…

– Не могла, – успокоил его я. – Дух Святой уже вошёл в неё. Внутренний Свет превалировал над внутренней Тьмой. Ты держишь в руках не оружие, но подарок.

– Что мне с ним делать?

– План определит его место.

Ученик согласно кивнул головой, сунул кинжал в голенище сапога и сказал:

– Пора отнести звезду Наири на её место, – и улыбнувшись, добавил: – Таков План.

Мы достигли склона, густо поросшего деревьями с жёлто-зелёными листьями, когда солнце было ещё достаточно высоко. Разгорячённый Ученик взглянул на гору.

– Не так уж и высоко, давай начнём подъем и заночуем на вершине, Учитель.

– Нас ждёт вершина, а любая вершина требует к себе особой подготовки – это первое, и второе – чтобы зажечь звезду, прежде её необходимо зажечь в себе, а для этого требуется совершить Переход. Энсиноорская Гряда – это Переход, смысл и цель нашей встречи, смена состояний тел, изменение мира внутри и снаружи. Отправься в Путь сейчас, мы не пройдём и половины.

Я посмотрел на Ученика. Улан спрыгнул с коня и сел за парту.

– Учитель, – сказал он серьёзно, – изо льда я превращусь в воду?

– Скорее, из воды в пар! – рассмеялся я и понял, что Ученик готов.

– Теперь послушай, Переход для каждого из нас будет разный, – начал я.

– Мы пойдём не вместе? – перебил испуганно ученик.

– Ты – воплощённый, из плоти и крови, я же в этом мире только копия, небо, отражённое в воде, – вода, а не небо, пусть и не отличимое от него. Мы пойдём вместе только на этом проявленном плане, и если ты споткнёшься, то сможешь опереться на меня, в тонких же слоях мы будем порознь.

– Значит, ночуем здесь и переходим с утра? – спокойно спросил он.

– Да мой друг, но эта ночь не для сна. Чтобы осилить Переход, тебе нужно оставить всё прежнее, тяжёлое, неуклюжее, всё, что приобретено тобой без Бога. Очисти шелуху, смой грязь, стряхни наросты и оставь только её одну…

– Любовь, – прошептал юноша.

– Я уже не нужен Тебе, – ответил я, с радостью глядя в светлые глаза моего возлюбленного товарища.

Укутываясь в плащ, перед тем как закрыть глаза, он задал мне вопрос, которого я ждал.

– А как перейдёт Гряду Наири?

– Она уже на той стороне, – ответил я. – Её Путь освещал Ребёнок.

Я не спал, я закрыл глаза и сразу открыл их. Учитель тоже лежал с открытыми глазами, взгляд его упёрся в треугольник из двух голубых и одной красной звезды. Он беззвучно шевелил губами и не реагировал ни на ночные шорохи вокруг, ни на бесчинство москитов, устроивших пир на его крючковатом носу.

В отличие от Учителя, мои глаза уставились на сердцевидный лист, нависшей надо мной ветви. Вцепившись в него, меня разглядывала давнишняя знакомая, серая ящерка.

– Здравствуй, Бог, – сказал я.

Ящерка моргнула в ответ, и в голове прозвучало: «Спрашивай».

– Господи, подскажи, как оставить в себе только Любовь, как избавиться от всего остального? Куда дену я страхов когорту? Чаша гнева полна до краёв. Чем вытяну из сердца ненависть, а из разума зависть? Что делать с гордыней, которая стелой вознеслась в небеса, и не вижу верхушки её?

– Всего лишь пусти в себя Любовь, и страхи, щетинистые и клыкастые, обернутся беззубыми и пушистыми комочками. Гнев высохнет на дне, а сердце, наполнившись любовью, захлопнет двери перед ненавистью, разум же станет завидовать наполненному сердцу и сам начнёт наполняться. Что касается стелы гордыни, ты будешь искать её макушку под ногами и не найдёшь.

– Я верю, Боже, что так и будет, если впустить любовь. Но как это сделать не на словах, а по-настоящему?

– Намерение, твёрдое намерение невозможности иного бытия для себя, – ответствовал Бог.

Я задумался. Задавать вопросы Богу трудно, чувствуешь себя глупым и мелочным, выпрашивающим себе проводника с мешком соломы и опахалом для комфорта.

– Вижу, для осознания Слова Моего нужно иное мнение, – ящерка моргнула на прощание и исчезла в листве.

Едва успокоившись, ветка надо мной закачалась снова, и тот же лист облюбовал аспид, к сожалению, мне уже знакомый.

«Слушай, – препротивно зашипело в голове. – Страхами называешь то, что ограждает тебя от бед, а иной раз спасает жизнь. Справедливость и упорство подменил гневом, хорошо, что чаша эта полна до краёв. Не зависть ли, скажи мне, заставляет идти вперёд ленивый род человеков, не зависть ли к оружию врага вынуждает придумывать защиту от него, откуда взялся бы щит, не будь меча, а стела гордыни определяет место твоё в мире, иначе кто бы знал о тебе».

Уловки антипода были не новы, но я недооценил его лукавства и угодил в сети, спросив:

– А что скажешь о Любви?

– О, любовь! – зашипел, раскачиваясь на ветке, аспид. – Великая сила, цемент Вселенной, Меч, острее которого нет. Щит, крепче которого не сыскать.

– Стало быть, нужно впустить её в себя, – поддакнул я, не понимая, что занимаю место в его рядах.

– Несомненно! – шипение стало нарастать. – Чем больше любви в тебе, тем выше ты и, значит, ближе к Нему, а если любви в тебе Океан – ты ровня Ему.

Капля упала мне на лицо, я моргнул – аспид скрылся. Мне показалось, что капля змеиного яда с его языка обожгла кожу, но это всего лишь начинался дождь. Я посмотрел на Учителя, звёздный треугольник над его глазами сменился на созвездие из шести светил, вытянувшихся по небосклону змейкой. Учитель спал, я улыбнулся ему, повернулся на спину и тоже заснул.

Утром Учитель, растолкав меня, спросил:

– Нам пора. Ты готов?

– Да, готов, – и подумав секунду, сказал: – Учитель, любовь важно не только брать, но ещё важнее отдавать. Безудержное накопление приведёт к падению.

– Как и всё в этом Мире, – подтвердил он. – До Гряды нам давали, и мы брали, пришло время возвращать.

Я смотрел в ночное небо. Если представить треугольное созвездие надо мной гигантской аркой, то она делит пополам расстояние отсюда до другой планеты, очень похожей на эту. Там воплощался я четырежды, двое мужчин и две женщины. Там остался мой долг Богу.

В тех местах я был искушаем талантами. Первый муж виртуозно владел мечом, равных ему по силе и искусству в сражениях не находилось. Гордыня подняла голову и крепко удерживалась на могучих плечах, пока клинок в женской руке не скинул её под покровом сладострастной ночи.

Второй муж был слаб телом, но велик умом и остёр на язык. Талант складывать буквы в слова ранил не хуже меча, а порой приносил и больший урон, ибо резал не тела, а души. Гордыня обрела крылья и могла бы взлететь, но один философ с большим клювом подрезал их своей эпиграммой, и я покидал мир дряхлым, никому не нужным безумцем.

Третья жена явила собой совершенство тела, под властью которого было любое движение и изгиб, тело, о котором мечтали скульпторы и художники, тело, которое вызывало желание и разрушало сердца. Гордыня прикрыла восхитительный образ накидкой надменности, но она были полупрозрачна – не лишать же вожделенных их мечты. Кровавыми цветами украсил тот пеньюар обезумевший поклонник, с ножом проникший в покои молодой женщины.

Четвертая жена была лишена соблазнительных форм и миловидной внешности, но обладала отточенным, как меч, умом и совершенным, как женское тело, словом. Её логика походила на шахматную партию, а речь отличалась изяществом и многозначительностью. Гордыня заняла вершину её мира, с ней закончилось моё последнее воплощение там…

Бог был здесь. Сидя на листке, Он беседовал с Учеником, готовя его к Переходу. Мне не хотелось мешать им, но ящерка повернулась в мою сторону, и я услышал:

– Зеркало перед тобой, не убоишься ли взглянуть.

– Зеркало, – прошептал я, вглядываясь в звёздное небо, и тут же догадался. Треугольное созвездие, небесная троица, – это и есть Зеркало, только смотреть надо третьим глазом. Я со-настроил тело разума с тремя точками в небе и переместил туда третий глаз. Отражение показало семь оболочек моей сути, окрашенных разноцветной аурой их состояний. От нижнего тела к высшему поднимался тонкий чёрный стебель, пустивший споры на трёх первых телах и направлявшийся к буддхи. Корень гордыни.

– Господи, так глубоко! – подумал я, и споры на эфире вытянулись ещё дальше.

– Этот корень оставить тебе здесь, на равнинных камнях, и перейти Гряду? Или корень оставит тебя здесь на четыре жизни.

Ящерица закончила с нами обоими и юркнула по ветвям в листву. Я устал держать третий глаз открытым, зеркало рассыпалось по небу мириадами звёзд, и надо мной осталась только рамка из трёх светил. Когда Бог говорил мне в ухо, я всё прекрасно осознавал, но вот Бог, не прекращая разговора, сделал шаг назад, и я становлюсь беспомощным ребёнком, а Он, как всякий родитель, хочет, чтобы я сделал шаг к нему и научился ходить сам.

Я, как Учитель, учил ходить Ученика через Покаяние и Прощение, стало быть, это и мой Путь, ибо внизу, как и наверху.

– Ищи зерно, из которого потянулся росток, – подсказала из листвы ящерка.

Теперь ментал был синхронизирован с Библиотекой Памяти, и губы мои зашептали:

– Нормандский рыцарь окружил себя

Телами свиты короля.

Меч, окровавленный, в руках,

Пред ним униженный монарх.

Недоумённо ищет он

Защиты, только слабый стон

Ещё живых в ответ ему:

«Изволь, король, принять судьбу».

За господином юный паж,

Двенадцать вёсен – весь багаж!

Нормандец смотрит на него —

Живым оставлю одного…

«Возьми страну, жену, коня!

Молю, в живых оставь меня!»

И вот вчерашний царь и бог

Целует рыцарский сапог.

«Чего не просишь за себя?

Нет ни жены и ни коня?» —

Смеётся рыцарь над слугой,

Но слышит разговор другой.

«Коль жизнь нужна – бери мою,

Оставь надежду королю.

Жены не трогай и коня,

Взамен всему возьми меня».

Нормандец поднимает меч.

«По-твоему быть, прекрасна речь!

В грязи корона короля.

Беру, храбрец, к себе тебя».

Вот где гордыня начала рост, вот где талант воителя был замещён стезей вершителя. Я нормандец, разграбивший оставшуюся без правителя страну, предавший огню и мечу города, потерял самый дорогой приз, доставшийся мне, – маленького пажа со светлой душой и чистым сердцем. В первом же бою он закрыл собой меня, закованного в доспехи, от стрелы, которая не причинила бы мне ни малейшего вреда, но легко разорвавшая его великое сердце.

Я каюсь и прошу прощения за содеянное, поведшее дар защитника в сторону искусства разрушителя всего вокруг, но прежде себя.

Я открыл глаза. Ученик говорил о необходимости не только и не столько брать, сколько отдавать, и эти слова есть Истина. Время наше пришло.

– Усыпи мои страхи, труба!

Призывая подняться на плаху,

Пусть трясутся поджилки раба.

Я свободный, не ведаю страха.

Судя по тону декламации, Учитель был явно взволнован, хотя внешне гора не создавала впечатления неприступной. Пологий склон, дружелюбная растительность и множество снующих в камнях ящериц, среди которых наверняка был и Бог, – всё создавало спокойную атмосферу утра, но Учитель будто и не видел этого, он, не отрываясь, смотрел на вершину.

– Усыпи мои страхи, труба…

Мы бодро полезли вверх, цепляясь за лианы, густо обвивающие камни, но скоро мягкая зелёная сеть закончилась, и наше продвижение сразу же замедлилось. Следовало внимательно смотреть, куда ставить ногу и за что цепляться рукой. На мне были кавалерийские сапоги грубой кожи, учитель восходил на босу ногу. Острые камни посекли его ступни, и кровавый след тянулся за ним хвостом аспида. Мне было физически больно смотреть на его мучения.

– Учитель, так ли важно нести камешек на гору?

– Этот камешек, – ответил он, остановившись, – Символ. Вес его, умещающегося в ладони, может сравниться с весом настоящей звезды. Тяжесть Символа для каждого восходящего своя, заслуженная, заработанная, вот только бросить его не удастся никому.

– Что я могу сделать для тебя, чем помочь?

– Быть рядом. Чистая душа подле идущего – вот тростинка, за которую держусь. Вот свет маяка, которого держусь. Вот сила внутри, которой держусь, – он взглянул наверх и двинулся вперёд. Я последовал за ним.

Моё восхождение казалось лёгкой прогулкой. Молодое тело слушалось, я быстро находил удобные для подъёма места и постоянно оказывался выше Учителя, имея возможность отдохнуть, пока он поднимался ко мне. При этом сердце моё стонало от боли, видя мучения, выпавшие на долю дорогого мне человека. Каждый шаг, отражавшийся мукой на его лице, вонзал острую иглу в моё тело, и слёзы катились по нашим лицам. К середине подъёма Учитель обессилел полностью, и я подставил ему спину. Наше восхождение превратилось во втягивание полуживого человека на гору. К вечеру мы вползли на гнилой зуб дракона двумя окровавленными личинками рода человеческого, и, казалось, уже ничто не сможет поставить нас не ноги.

Ладонь обожгло что-то холодное, я отдёрнул руку и вскрикнул от неожиданности. На левом рукаве, возле кисти, сидела знакомая ящерка. Кивнув головкой как старому приятелю, она подбежала к краю скалы и снова кивнула мне.

– Нет, Боже, я не могу!

Ящерка опять кивнула.

«Мыслимо ли отказываться, когда призывает Бог?» – прозвенело во мне.

Я подполз к краю склона, который мучал нас весь день, и посмотрел вниз. Вечернее солнце мешало мне, но я смог разглядеть у подножия горы несколько силуэтов.

– Учитель, там внизу люди, – я указал рукой, но Учитель даже не обернулся и только спросил:

– Как они выглядят?

Я пригляделся.

– Один – сильный воин, второй – дряхлый старик, рядом молодая и очень красивая женщина, а с ней дама в годах и ещё…

– Это Я, – прервал меня Учитель. – Все эти люди – Я, которое я оставил там. Кого ты видишь ещё?

Заходящее солнце прятало в тень последнюю фигуру, я старательно прищуривался и, наконец, разглядел молодого человека в плаще улана Эрриора, с чертами лица, знакомого с детства. Это был я.

Учитель, не дожидаясь моего ответа, сказал:

– Там, внизу, ты. Ты оставил то, что должен был оставить. Себя прежнего. Тебе осталось лишь спуститься, спуститься на Дно. Таков План.

Я обернулся к Учителю задать самый важный вопрос Здесь и Сейчас, но Учитель осветился желтоватой каймой, тело его оторвалось от скалы и, следуя траектории невидимой руки, поднялось над гнилым зубом на три роста, затем ещё выше… Оно растворилось в вечернем небе, напоследок озарив всё вокруг. Там, где только что возлежал мой Учитель, осталась лужица крови с маленьким островком. Камешек-звезда улёгся в мою ладонь, и мы оба заснули.

Утро встретило меня в объятиях тумана. Серая влажная вата висела везде: вверху, справа, слева, она набилась в сапоги, заползла под полы плаща, казалось, она проникла внутрь меня. Единственным местом без неё оказалась прослойка между моей спиной и скалой, остывшей за ночь до состояния ледника и забравшей тепло моего тела. Я поднялся, ёжась от холода, и попытался разглядеть хоть что-нибудь вокруг. Серая стена скрывала даже пальцы вытянутых рук, и вдруг я вспомнил о камешке Учителя. Вчера, перед тем как провалиться в сон, я зажал его в ладони, теперь камня не было со мной. Бухнувшись на колени, я начал шарить руками по скале – бесполезно. Нужно было ждать, когда рассеется капельное покрывало и обнажит «гнилой зуб». Я улёгся обратно на ледник и принялся вспоминать вчерашние события. Учитель исчез на девятый день после своего появления, так же внезапно и необъяснимо. Мы прошли Путь, он завершил восхождение вознесением, я одолел половину Перехода, и, как сказал Учитель, мне осталось лишь спуститься.

Что он понимал под этим? Спуститься с «драконьей челюсти» в Энсиноор, спуститься со шпиля стелы гордыни, спуститься с небес на землю, спуститься на Дно океана? Как же мне не хватало его сейчас! Туман, как декорация к одиночеству, навевал печальные мысли о странностях судьбы, об испытаниях, накатывавших океанскими волнами, о собственном бессилии перед ними, о молчании Бога, когда глас Его нужен более всего. Я закрыл глаза. Девять дней с Учителем проплывали по реке Памяти мимо меня, стоящего на берегу Реальности.

Кто он был? Посторонняя душа или часть меня? Те, четверо внизу, они точно были им, и он был ими, а я стоял в стороне, значит, я не часть его. Или всё-таки мы были вместе, впятером, и я – это тоже он? Пока сомнения терзали меня, западный ветер начал терзать туман, давая возможность солнечным лучам согревать одинокую плоть на «челюсти спящего дракона». Есть не хотелось, да я и не мог вспомнить, когда мы питались последний раз. Нужно было заканчивать начатое, меня заждалась таинственная вторая половина Перехода.

Я поднялся, подошёл к восточной кромке Гряды и ахнул – подо мной была отвесная стена. Она уходила вниз, сколько хватало глаз, и тонула в омуте тумана, накрывавшего всю Энсиноорскую долину. Вид захватывал, я будто плыл по серому вспененному океану на громадном каменном судне, и мне предстояло покинуть его и погрузиться в неведомые воды. Таков План, сказал бы Учитель.

Ни намёка на тропинку, ведущую вниз, ни верёвки под рукой, ни руки верного товарища на плече, только Вера в План, начинающая размываться местным туманом. Я замер в нерешительности и тут же услышал шорох под ногами. Аспид обернул сапог живым браслетом и прошипел:

– Да они с ума сошли! К чему они клонят? Он же сам первый против этого и оставляет на выбор только это.

Я попытался скинуть змея, но тот ещё крепче сжал кольца.

– Будешь пробовать? Так ведь это самоубийство.

«Учитель, – думал я, стараясь не слушать надоедливое шипение, – что же ты имел в виду?»

И тут я решился.

– Мне так не хватает товарища. Хочешь пойти со мной? – крикнул я аспиду и, пока он не ослабил хватку, шагнул в пропасть навстречу туману…

Я стоял на ногах, целый и невредимый. После свиста в ушах и странного зависания во влажном облаке наступила тишина. Ни страшного удара о землю, разрывающего плоть и ломающего кости, ни предсмертного крика ужаса… Ничего, только я, стоящий на ногах, и туман, окутывающий всё вокруг.

Мой первый, осторожный шаг как будто шевельнул серое марево перед глазами, и я, осмелев, шагнул ещё и ещё – туман начал рассеиваться. Движения давались легко, я вспомнил хождение над пропастью и подумал, а не иду ли я по туману. Ступни мои совершенно не чувствовали земли, перемещение в пространстве было плавным и походило на сплав по неспешной реке на плоту. Ощущение удивительной лёгкости внутри и полного единения с тем, что было снаружи. Молочная пелена всё больше уступала место лучам света, и я уже мог разглядеть место, где оказался.

Оно было знакомо мне. Широкая поляна, с трёх сторон обрамлённая кустарником, примыкала к лесу четвертой стороной. В центре поляны строгим квадратом высились походные шатры, в южной части были устроены правильной формы конюшни. Но порядок линий нарушался хаотичным расположением тел людей и животных по всей территории лагеря.

Сначала мне показалось, что они просто улеглись спать где попало, но, ступив на поляну, я услышал хруст под ногами – стрелы, торчащие повсюду. Стало ясно – все здесь мертвы. Стрел было так много, что лагерь походил на болото, густо поросшее камышом. Над этим местом висело чёрное облако миазмов, источаемых пролитой кровью, а в облаке плавали присосавшиеся к нему серые пиявки. Они издавали низкие, вибрирующие звуки, от которых в груди спирало дыхание. Хотелось поскорее покинуть поляну, но меня неодолимо влекла палатка в северной части лагеря, и, превозмогая чувство отвращения, я двинулся к ней.

Шатёр оказался сломан упавшим на него грузным человеком, под которым находилось тело. Это был молодой человек с очень знакомым мне лицом. Верзила, падая, свернул ему шею, но закрыл от разящих стрел. Юноша оказался единственным, принявшим смерть без потери крови, и поэтому над ним не висела пиявка. Отчего я читал молитву подле него, отчего Путь привёл меня сюда? «Таков План», – ответил бы Учитель. Камушек-звезда обжёг ладонь. Может, это и есть место за Грядой, где должна засиять новая звезда? Я разжал ладонь и посмотрел на камень – обычный кусок скалы. Учитель называл его Символом и ради него совершил свой Переход.

– Что же делать с тобой? – обратился я к камню. Тот безмолвствовал, предоставив мне возможность самому сделать выбор.

«На сердце камень не держи,

Иначе сердце камнем станет.

Звезду на сердце положи,

И страх из сердца в бездну канет», – проступило в моей голове, и я улыбнулся, вспомнив любовь Учителя к сочинительству.

«Что ж, попробую, – решил я и, подняв над головой руку с камнем, произнёс: – Кхуф!» Ничего не произошло. Я расхохотался. Звезды зажигает Бог, я же только частица Его. Но, чувствуя продолжающийся душевный порыв, всё-таки опустил камешек на грудь юноши. Камень ожил. Серая масса заполнилась изнутри беловатым дымом, который становился ярче и ярче и, наконец, вспыхнул светлячком на одежде улана. Сердце у меня встало, как встаёт караульный, приставив каблук к каблуку, подвластный ритму барабана. Тут же лицо юноши начало удаляться от меня, но он не проваливался – я поднимался над поляной, над горной грядой, над облаками, над землёй, приобретающей сферическую форму. Свет от звезды на груди улана серебряной нитью тянулся к моему сердцу, удерживая меня в полёте. Я приближался к звёздам и говорил Учителю:

– Я хожу меж звёзд, мне не холодно и не одиноко.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Океан

Добавить комментарий Отменить ответ