Понятно, что можно вообще не считаться с ностальгией по прошлому, подавлять это чувство и жить исключительно настоящим, плюс, вероятно, и будущим. Так поступают нередко, ведь что ушло, то ушло, его не вернуть, и незачем думать о нём, тем более горевать. Позиция непростая и даже вызывает симпатию, однако сказать, что придерживающиеся её никогда не испытывали и не испытывают ностальгию, никак нельзя, поскольку не было бы ностальгии, не нужно было бы прилагать усилий, чтобы избавиться от неё. То есть причина стремления всё забыть и жить настоящим – прежде всего ностальгия. Можно сказать, что такое стремление – своеобразный метод её разрешения. Путём отрицания. Но из-за отказа признать ностальгию по прошлому причиной стремления отринуть это самое прошлое эта позиция представляется всё же сомнительной. И вот ещё что: без воспоминаний, сознательных и особенно бессознательных, мы не имели бы никакого представления о движении как таковом (см. пояснения в следующей главе) и, соответственно, о течении времени, о жизни вообще, понимаемой как перемены, процесс. То есть именно память, воспоминания открывают нам сей преходящий мир, эту жизнь. Ещё и поэтому углубление в сущность воспоминаний, в ностальгию по прошлому представляется важным.↩︎
В этой главе, обращаясь к традициям, мифам и философским учениям глубочайшим, мы следуем, так сказать, первому, прямому уровню понимания, не погружаясь во всю бездну смыслов их представлений и главных доктрин. Всё, разумеется, много сложнее… Возьмём, например, доктрину «время – подвижный образ вечности». Хотя на этом первом уровне данная доктрина и противоречит монотеизму, всё же, из-за своей невероятной глубины, многими богословами, в том числе христианскими, включается в истинное вероучение, несмотря на множество сложностей и теологических проблем. Майстер Экхарт, Григорий Палама, Якоб Бёме, Павел Флоренский… Среди христиан эта доктрина чаще формулируется иными словами: «дольнее – символ горнего». К примеру, архиепископ Василий (Кривошеин) в статье «Аскетическое и богословское ученiе св. Григорiя Паламы» («Seminarium Kondakovianum», VIII) разъясняет доктрину приблизительно так: