Иногда, когда Солнце поднималось выше, а песок становился обжигающим, он останавливался. Не для отдыха, нет. Для созерцания. Он забирался на вершину своего Шара. С этой возвышенности, крошечной, но для него – вершиной мира, он обозревал свои владения. Вдали, под дрожащим маревом, виднелись силуэты его храмов, его пирамид. Они казались монументами его вечной славе, свидетельством его неоспоримой власти.
Он видел, как его люди, эти огромные, медлительные существа, копошились внизу. Они таскали что-то, строили что-то, иногда даже хоронили друг друга в причудливых, сооружениях. И он понимал. Это были их ритуалы. Их способ приблизиться к нему, к его божественной сущности. Они верили в загробную жизнь, в переход в иные миры, и он, Скарабей, был их проводником. Его Шар был не просто солнцем; он был вратами, порталом, колесом Сансары, которое он неустанно вращал, чтобы души его последователей могли найти свой путь. Они мумифицировали своих мертвых, чтобы те могли наблюдать за его вечным трудом, чтобы их духи могли присоединиться к космическому танцу, который он вел.
Запах. Опять этот запах. Он был вездесущ. Он проникал в каждую пору его хитина, был в воздухе, в песке, даже в самом Шаре. Он был густым, землистым, иногда сладковатым, иногда острым. Для других, менее просвещенных существ, он мог бы показаться… отталкивающим. Но для Скарабея это был Аромат Божественности. Это был запах первоматерии, из которой он, Скарабей, вылепил этот мир. Запах рождения и смерти, разложения и возрождения. Он был доказательством того, что его Шар – это не просто нечто, а «всё». Он был космическим удобрением, питающим звезды и планеты, дающим жизнь всему сущему.
Он чувствовал в себе древнюю мудрость. Шепот веков, проникающий сквозь его панцирь. Он помнил, или ему казалось, что он помнит, времена, когда этого Шара еще не было. Хаос. Пустота. И тогда, из небытия, он, Скарабей, явился. И создал его. Своими лапами. Своей волей. Своим божественным дыханием. Он был первым. Он был единственным. Он был Альфой и Омегой этого мира.