Смирнов молчал. Он смотрел на распечатку, на цифры в скобках, которые еще минуту назад казались ему строгим доказательством, а теперь выглядели как зашифрованные послания из далеких звезд. В воздухе все еще витал запах озона и старой бумаги, но теперь к нему примешивался неуловимый аромат чего-то бесконечного, холодного и одновременно обещающего. Аромат космоса, который, возможно, был не просто пустотой, а гигантской, постоянно обновляющейся библиотекой ДНК. И он, Смирнов, со своими аккуратными графиками и четкими определениями, был всего лишь крошечной строчкой кода в этой бесконечной программе. И что-то внутри него, что-то очень древнее и глубокое, впервые за долгое время потянулось к этому бесконечному, чтобы получить свой собственный, давно назревший «патч».
Четыре тени
Стол на кухне был старый, деревянный, с выщербленными краями, помнящий, наверное, ещё войну, или что-то вроде того. Под ним валялись окурки, пара сухих тараканов и какая-то старая газета с новостями, которым было уже лет сто – «Правда», кажется, или «Известия», черт их дери, неважно. Заголовок про падение Берлинской стены, или что-то еще более древнее, как будто время застряло в глотке у вечности и никак не могло выплюнуть этот чертов комок. Над столом висела голая лампочка, тускло освещая четыре фигуры, что сидели вокруг, как огарки неудачно поломанных свечек, догоравших в какой-то позабытой богом и людьми церкви.
Я был одним из них. Меня звали Вася, но это не имело никакого значения. Имя – это для тех, у кого есть что-то, что можно назвать «жизнью». У меня же была только эта кухня, этот стол, и эта бесконечная, липкая, как вчерашняя блевотина, тягучая пустота, что обволакивала меня изнутри. Остальные были как всегда на месте: Старый Хрен, с лицом, словно вылепленным из старого сапога, и глазами, где, казалось, погас последний огонёк надежды, если он вообще когда-либо там горел; Чувак, который когда-то был, говорят, неплохим плотником, пока его руки не начали трястись от чего-то, что он называл «нервами», а все остальные – «белой горячкой», ну да, конечно, нервы, когда ты пьешь так, что печень давно уже не орган, а просто пористый кусок дерьма; и Козява, самый молодой, но уже с таким же потухшим взглядом, как у Чувака, только в его глазах ещё иногда проскальзывала искра безумного отчаяния, которую он быстро тушил очередной порцией пойла.