– Профессор, – начал Смирнов, отодвигая от себя стопку пыльных книг Зайцева, – я ознакомился с вашей… хм… последней работой. И должен сказать, что гипотеза о неизбежном саморазрушении ДНК, сравнимом с последствиями инбридинга, не находит убедительного подтверждения в современных эволюционных моделях. Это, простите, ненаучно.
Зайцев медленно выпустил кольцо дыма, которое тут же, казалось, превратилось в вопросительный знак.
– Ненаучно? – Голос его был низким и хриплым, словно он говорил из глубокого колодца. – А что такое, по-вашему, «научно», Смирнов? Это когда мы берем кусок реальности, отрезаем его от остального мира стерильным скальпелем, засовываем в пробирку и объявляем, что вот это и есть «истина»? А то, что за пределами пробирки, то, что не измерить хроматографом, то, что не просчитать нашими ущербными моделями – это, значит, «ненаучно»?
Смирнов поправил очки.
– Я говорю о фактах, профессор. Вы сами упомянули: ДНК подвержена повреждениям, да. Но живые системы выработали надёжные механизмы восстановления. Репарация, дупликация генов, горизонтальный перенос… Вы же не будете отрицать существование этих процессов? Они служат для поддержания и даже увеличения генетического разнообразия. Это прямо противодействует любым пагубным последствиям, которые могут возникнуть в закрытой инбредной популяции.
Зайцев кивнул, словно соглашаясь с каждым словом, но в его глазах плясали бесенята.
– Вот именно, Смирнов. «Закрытая инбредная популяция». Вы сами произнесли ключевые слова. А теперь давайте расширим контекст. Что такое «человечество», если не одна большая, закрытая, инбредная популяция? Мы варимся в собственном соку, пережевываем одни и те же идеи, одни и те же мемы, одни и те же страхи. Наша «ДНК» – я имею в виду информационную, ментальную ДНК – она инбредируется с катастрофической скоростью.
Смирнов нахмурился.