Его мысли, его философия, его мудрость – всё это было лишь отголоском его собственного, раздутого эго. Он не двигал Солнце. Солнце просто было. Он не был богом. Он был просто жуком. Его Шар не был космическим двигателем. Он был просто… дерьмом.
И эта истина была не освобождающей. Она была опустошающей. Она выжгла в нем все, что он считал своим смыслом, своей целью. Он был пуст. Абсолютно пуст. Все его величие, вся его божественность, вся его власть – всё это было миражом, рассеянным порывом ветра.
Он пытался кричать. Но из его маленького рта не вырывалось ни звука. Только свист ветра в его ушах, который теперь казался смехом. Смехом самой Вселенной над его нелепой самонадеянностью.
Он был всего лишь навозным жуком. Одним из миллиардов таких же жуков, которые толкали свои куски навоза по бескрайним пескам, каждый из которых, возможно, верил в свою собственную, уникальную божественность. Он был частью безликого, бесконечного цикла, который не имел ни начала, ни конца, ни смысла.
Глава 8
Ветер не сбавлял оборотов. Он нес его все дальше и дальше, в глубь бескрайней пустыни. Он не видел ничего, кроме завывающей песочной бури. Он не чувствовал ничего, кроме ударов песка и холодной, пронизывающей пустоты внутри.
Его бывшие владения – его храмы, его пирамиды, его люди – всё это давно исчезло за горизонтом, растворилось в буре. Или, быть может, их никогда и не было? Быть может, они были лишь фантомами его собственного разума, проекциями его грандиозного заблуждения? Теперь это не имело значения.
Он был один. Абсолютно один. В этой безграничной, безразличной пустоте. Без Шара, без цели, без иллюзий. Он был просто телом, несомым ветром, обреченным на падение в неизвестность.
В какой-то момент, когда буря начала немного стихать, или ему просто так показалось, его глаза смогли различить что-то вдали. Крошечная, темная точка на золотистом фоне. Это был он. Его Шар. Его бывшее Солнце. Его бывший мир.
Он был оставлен. Оставлен там, на песке, один, без него. Без его божественной воли, без его священного труда. Он был просто куском навоза. И он остался там, неподвижный, бессмысленный, точно такой же, каким и был всегда.