Это не про эстетику инстаграмных блогеров, нахватавшихся по верхам «ваби-саби». Это не про сознательное позерство «несовершенством». Это глубже. Примитивнее.
Это – зуд в кончиках пальцев, когда вы видите идеально гладкий песок на пляже и вам невыносимо хочется провести по нему линию, зная, что ветер стирет ее через секунду.
Это – щемящий восторг при виде узора, который мороз вывел на грязном стекле вагона. Шедевр, обреченный растаять через две остановки. Никто его не увидит. Никто не поставит ему лайк. Он существует только для вас, и его гибель – часть его прелести.
Это – желание потратить три часа на то, чтобы сложить из осенних листьев сложную, хрупкую мандалу у подножия дерева, пока ветер не разнесет ее в клочья.
Вы не делаете этого для одобрения. Вы не делаете этого для памяти. Вы делаете это, потому что не можете не делать. Потому что акт этого бесполезного творчества – это акт свободы. Это ваш приватный, никому не принадлежащий ритуал. Плевок в лицо миру, который кричит: «ОПРАВДАЙ СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ!»
С точки зрения эволюции – это безумие. Тратить драгоценные калории на то, что не увеличивает шансы на выживание и размножение? Но человек – единственное животное, которое плачет от музыки. Единственное существо, что хоронит своих мертвых цветами. Мы – вид, зараженный идеей красоты, не имеющей утилитарного смысла.
Пение птицы может обозначать территорию. А песня Шуберта? Она ничего не обозначает. Она просто есть. Она – чистая форма, вирус, переданный нам через века, чтобы мы на несколько минут забыли, что мы смертны, что мы функциональны, что мы – биомашины.
«Бесполезная красота» – это не роскошь. Это акт сопротивления против сведения человека к его функции. Это напоминание о том, что мы – не только то, что мы делаем. Мы – это то, что мы чувствуем впустую.
Представьте себе старика в маленьком немецком городке. Каждое утро, ровно в пять, он выходит из своего фахверкового дома и направляется к городским часам на ратуше. У него в кармане – ключ. Не тот, что отпирает дверь, а тот, что заводит механизм. Этим часам четыреста лет. И этому старику – девяносто.