Этот лук был прекрасен, Боже!
Словно дева на брачном ложе.
Нежных рук он жаждал. Умелых,
чтобы небо пронзали стрелы.
Начиненные миозином
мышцы сжались жгутом резинным,
а потом, словно пасть гадючья,
враз распялились пальцев крючья.
Чуткий лук легко до предела
распрямил согбенное тело.
Тетива, прогудев жеманно,
в наруч звякнула злым чеканом,
и стрела, получив свободу,
взмыла жалом вверх к небосводу.
Песню пела, легко летела…
пронизала ласточки тело.
И кому я тупо талдычу
про ненужную мне добычу!
И кому сказать, сквернословя,
что совсем я не жаждал крови.
Алость пятен и лук – улики.
В небе тучи, как судей лики.
Воздух давит, тяжел, свинцовист,
и черней Преисподней совесть.
Я, может, лгу. Но лгу я складно
«Никогда не верь написанному!»
/Терри Пратчетт – «Посох и шляпа»/
––
О мой лирический герой,
то крайне робкий, то нахальный!
Как я завидую порой
твоим страстям маниакальным!
Решив, что так велит судьба
В души порыве вдохновенном
ты давишь из себя раба,
затем привычно режешь вены.
А я у костерка сижу,
самодовольство излучаю,
нутеллу мажу по коржу
и пью вторую чашку чаю.
И мне в уютной простоте
с Ахмедом дружеской беседы
уже плевать на страсти те,
переживания и беды.
Плевать на весь безумный фарш,
что в мозг твой вписан, как шпаргалка.
Ты, – мой карикатурный шарж.
И мне тебя почти не жалко.
Когда-то, в древности рябой,
сравнимой с мамонтовым бивнем,
возможно, я и был тобой,
смешным, восторженным, наивным.
Но мѝнул срок и вышел прок,
Обузой стало вольнодумство.
Я принял жизненный урок,
и твой черед творить безумства.
Покой порой грозит хандрой,
но мне по сердцу тишь такая.
О мой лирический герой!
Бунтуй, покой мой сберегая!
На полнолуние