Тогда Иудеи стали спорить между собою, говоря: как Он может дать нам есть Плоть Свою?
Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною. Сей-то есть хлеб, сшедший с небес. Не так, как отцы ваши ели манну и умерли: ядущий хлеб сей жить будет вовек». (Ин.6:26,32–35,48–58)
Вот так неожиданно и совершенно логично родился образ Хлеба-Христа. Иисус вообще был необычайно поэтичным ритором. Но образность его речи была отнюдь не искусством ради искусства. Образность речи Христовой была невольной реакцией на буквоедство законников иудейских, которые просто помешаны на букве Писания и доводят слово Писания порой до абсурда. Если бы Спаситель говорил протокольным языком, то тогда каждое Его слово стало буквой-дубиной в руках толмачей-солдафонов. А притчу, или поэтический образ буквально не истолкуешь, в образах важен дух послания, и это выбивает почву из-под ног книжников.
«Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют». (Мф.13:13) О преднамеренной образности речи Христа можно также судить по Его словам из прощальной беседы: «Доселе Я говорил вам притчами; но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами». (Ин.16:25)
Христианская экзегетика истолковала все евангельские притчи и образы. Но вот слова о необходимости употреблять Христа в пищу почему-то приняты богословием в самом буквальном смысле. Спаситель, вероятно, хотел сказать, что человек должен напитаться смыслами Благой Вести до такой степени, чтобы она стала органичной частью его сознания, характера и мировосприятия, а не лежала бы позлащенным кирпичом на аналое.