Я боюсь череды дней. Может случится что угодно. Мне по всюду мерещатся ржавые улыбки, из которых украдкой сочится желчь. Мне больно ощущать себя частью единого целого. Много таких как я?
В Ольстере всегда тучи. Здесь католики и протестанты прореживают ряды друг друга. Ольстерская проблема как незаживающая рана заливает улицы ирландской провинции кровью. Здесь дурно пахнет не только в туалете. Самая едкая вонь – гниение души. И гниль эта – от расправы за мелочи, пустяки. Человеческая жизнь обесценилась как плохое пиво.
Залейся водкою душа,
Прими покой бушующей гордыни,
И смертный час как анаша
Тебя сожжёт в пустыне.
Ты будешь тихо говорить
Что не любил, не думал
В толпе сто лет прожить,
Как ёж – смешно, угрюмо.
Залейся водкой, выпей спирт,
Умри как сволочь – под забором.
И пусть душа твоя болит —
Ты сдох над мокрым долом.
Откровенный секс сродни самоубийству. Под откровенным я подразумеваю нечто ниже самого низкого уровня стыдливости. В эти минуты, когда рука тянется к плети и героину, ты начинаешь обрастать щетиной дурости, похабства и гадливости. Такие ежи очень скоро начинают поедать своих партнёров.
«Мир ожидает возвращение в коммунизм и тогда этот мир облачится в красный кожаный френч, синие сапоги и фиолетовые очки. Я на дырявой лодке выйду на Волгу, сниму рубаху, пропахшую смердящей Государственной Думой, помяну добрым словом Владимира Ильича, чьи бессмертно-непостижимые труды постигаю с детства и воздух, пряный ряской и рыбьей чешуёй, одурманит меня хлеще самой шумной демонстрации 1 мая», – так думал Геннадий Андреевич, сладко засыпая перед очередными президентскими выборами, когда многие уже видели наяву его тихую кончину на загородной даче.