Ты не видишь вагоны с мёртвым лесом, ты видишь большие сырые макаронины, спешащие к вечернему столу китайцев.
Сатанисты, чьи сердца были твёрже камня, жадно пили горячую кровь, били себя в грудь, восторгаясь своей смелостью погубить этого подростка с синими волосами среди бела дня. Их языки, тонкие как ремни школьных портфелей, лакали с жадностью диких зверей. Но они не знали: как только взойдёт луна, шериф и двенадцать ковбоев отрежут им головы, наденут их на пики и пронесут при свете факелов вдоль лавок с мясом, нитками и порохом. Это будут самые запоминающиеся фрагменты жизни для местных мальчишек, тайком выглядывающих из окон.
Жизнь бессмысленна без смерти.
Одиночество-чикатило.
«Моя мать бежит по тонкому льду, её едва не догоняют несколько лысых мужчин, отрывая куски от её платья. Мать – изгой. Её выгнали из нашего поселения, отрезав кончики грудей в наказание за прелюбодейство. И я теперь в ней. Я мальчик, которого вряд ли назовут Иисусом. Я – грязь, я ****ский бестард, и только смерть выручит меня из беды. Но я ужасно сильно хочу жить: слышать стоны ветра, плескаться в тёплой воде и зимой носить носки из верблюжьей шерсти. Смерть свербит в моём сердце. Но я ещё не умею молиться. Мама, не упади!» («30 дней до моего рождения»)
Bторое
Что рождает понимание смерти? Горький опыт ошибок. Все мы состоим из ошибок, и даже случается так, что наш сосуд переполняется и наступает смерть. Это конец, но может – только начало? Начало для новых ошибок?
Один молодой раввин страстно любил пиццу. Эту фобию многие ставили ему в упрёк. Но он продолжал её есть в любое время суток: в кафе, забегаловке рядом с трассой, в гостях или в каморке синагоги. Он ел чтобы всякий раз вспоминать вкус и запах Италии, куда его предки перебрались из нацистской Германии и где он впервые вдохнул влажный адриатический воздух. Он так и умрёт, с не переваренной массой пиццы. Но это будет сладкая кончина. По обоюдному согласию.