Баба Шура Македонский и отмороженная курица
У Кости было железное правило: после обеда – обязательна прогулка. И не спортивной формы ради, а чтобы «не засыпали мозги» Ведь тогда не писались стихи, не приходили образы, сознание не заполнялось мельканием лиц, звуками голосов, мелодий, красками и запахами. А для Константина Кукушки, (он же Павлыч, – известный поэт-исполнитель, он же не последний чел в Благосферище – Камински, он же Константин Павлович Мирович, – как было запечатлено в его земном паспорте, – и еще: бродяга, музыкант, вечный бунтарь), для него было неприемлемо само существование вне магического океана образов.
И даже теперь, после переходы в Миры, когда Костю, наконец, стало посещать чувство, схожее с чувством покоя, почти как у праведников, – и даже здесь, в пространстве Тоннеля Перехода между Мирами, в этой зоне свободы – он все же не чувствовал себя по-настоящему свободным. Хотя и ощущал близость той самой «вершины покоя», о которой столько мечталось там, в узком и тесном, часто – безвыходном жизненном пространстве Земли.
…В Тоннеле, как всегда, царила наполненная энергетическими всплесками полутемь. Лицо овевали прохладные порывы тоннельных сквозняков. Костя любил вот так, как сейчас, меряя шагами пространство Перекрестка, едва освещаемого неярким светом из окон придорожной гостиницы, полностью отдавшись ритму шагов, слагать слова в строки.
«Тихо-тихо звучали в Тоннеле
Музыкальные ритмы (звуки?) капели»
…Нет, что-то не совсем… скорее:
Эта музыка вечной капели…
…думалось ему.
Упавший где-то неподалеку камешек, сбил его с поэтического ритма. После чего в голове возникло следующее:
«Привидения охренели,
Сквозь Тоннель они мчали и пели» – …
«Почему бы и нет?» – подумал Константин. – «Звучит энергичнее. От романтики – к драйву. Может получиться неплохой шансон-сингл».
И только Костя опять настроился на непрерывный мерный шаго-ритм, как услышал негромкий окрик, полный елея, звучащий словно откуда-то из райских сфер. При этом голос был подозрительно знакомым:
– Костенька, мальчик мой…
«Блямс! – выругался Константин, – опять сбился с ритма. Вот уж поистине – человеческий фактор может быть деструктивен везде, даже в Тоннеле».
Оглянулся.
У Врат Первоначального мира заметил неясную фигуру. Время было позднее, разглядеть было трудно, но кто еще мог быть у Врат об эту пору? Конечно же, вахтерша… ах, простите, – великая и неповторимая привратница Александра Романовна.
Этот голос он узнал бы где угодно.
Он вежливо помахал ей рукой, намереваясь прошмыгнуть дальше, в сырой туман Тоннеля. Сегодня он ночует в гостинице, расположенной здесь, на перекрестке, в ресторанчике которой он вечерами подрабатывает, исполняя свои баллады, и где ему всегда рады.
Костя, честно говоря, был намного в обиде на Александру Романовну. Потому что было за что.
Вахтерша не успокаивалась:
– Что же ты мимо-то, Костенька? Неужели в обиде на меня?
Костя замедлил шаг:
– Ну что вы, светлейшая Александра ибн Македонски. Просто у меня сегодня выступление здесь, – он кивнул в сторону ресторанчика.
Но баба Шура, видно, своим необыкновенным чутьем проведала, что он, мягко говоря, привирает.
– Костя, а я вот тут пивка наварила. Нашего, на грибочках, ну, ты знаешь… Вот, и думаю, с кем же мне его и выпить-то? Не со студентами же, – она кивнула головой на огромные врата, похожие на старинные, дубовые, из русских народных сказок про тридесятое царство, неведомо государство.
«Студентами» она называла обитающих за этими огромными воротами жителей Первоначального Мира. В действительности, Александра, служившая до Перехода вахтершей в общежитии театрально-художественного, по привычке считала и этих ее нынешних подопечных, жителей Первоначального Мира, в каком-то смысле тоже «студентами». Возможно, именно потому ей удавалось теперь справляться с обитателями Первоначального мира. Они, хоть и прошли Тоннель Перехода в другие Миры, но еще были заряжены той неспокойной, пробуждающей непозволительные фантазии, наэлектризованной земной атмосферой, и многие из них, по сути, так еще и не определились со своим будущим: куда им дальше-то, да и вообще, – туда ли они попали?
Так что, не стоит обижаться на бабу Шуру. Всего-то она после вечернего отбоя не пустила толпу ребят, распевающих его песни, вместе с ним – в Первоначальный мир. Да, им пришлось потом ночевать в кладовке гостиницы на перекрестке, так как на нормальные номера не было денег… Но, действительно, этим отчаянным ребятам из Первоначального только дай послабление!
– А ты тоже хорош, – мягко укоряла она его после третьего бокала своего замечательного пива на грибочках, – Я ведь тогда не заметила тебя в толпе. А ты вот так сразу, не подумав, меня стихом-то своим и припечатал.
– Каким стихом? – рассеянно спрашивал Костя, с наслаждением пригубливая по глоточку это замечательное пиво, которое втихаря гнала баба Шура в своей комнатешке.
«Правда, что ли, не помнит?» – гадала про себя Александра Романовна. Зато ее «студенты» отлично запомнили частушку:
«Александра Душмановна,
Вы не очень гумановна…», —
выкрикивали они ей, смеясь и грозя пальцами, когда она в очередной раз не пропускала опоздавших через Врата. И каково ей это слушать? Ну как тут не обидеться? Хотя она-то им не враг. Слоняться по ночам в Тоннеле, где дуют энергетические сквозняки, где таскаются толпы этих ненормальных… этих привидений, где всякие мутанты по углам прячутся, – это и в самом деле опасно. Потому-то руководство и доверило ей этот ответственный воспитательный момент, – приучать обитателей Первоначального Мира хоть к какой-то дисциплине.
– Хорошо, пивко-то?, – спросила она Костю как можно ласковее, видя, как его разбирает.
Сама все старалась подливать: ему – побольше, себе – поменьше.
Да, с поэтами лучше водить дружбу. Тем более – это же Константин! Ее, можно сказать, старый друг и подельник. Судьба ведь не зря свела их еще там, на Земле… Судьба – она же Карма, – просто так ничего не делает.
– Костя, мальчик. Ты же должен понимать. Если бы я тебя одного тогда впустила, а остальных нет, – они бы на меня жалобу накатали. Ну не имела я права… У этих безбашенных – никакого понятия о местных законах и дисциплине.
– Ладно, проехали, – примиряюще произнес Константин, чувствуя, как размякла его воля и подобрело сердце.
Замечательный напиток варила баба Шура. Да и роднило-то их на самом деле, гораздо больше, чем разъединяло. Стоило ли обижаться?
– А помните, Александра, как мы с вами чуть не поругались еще там, на земле, возле тюрьмы? – вдруг, вспомнив, озорно засмеялся Константин.
Похоже, он приблизился к тому заветному уровню веселья, на который возносит человека этот замечательный напиток.
Баба Шура разволновавшись от воспоминаний, тоже хлебнула пару-тройку глотков.
– Как же, забудешь, – хихикнула она. – Ведь это ты перевернул мою жизнь с ног на голову, без преувеличения.
И они уже оба тут же покатились со смеху после этих слов. (Ох уж это пиво!)
– Так признайтесь, Александра… э…
– Романовна, – поспешно подсказала ему Александра.
– Признайтесь, баба Шура, – погрозил ей пальчиком Константин, – что вы склонны к конфликтам, склонны, и не возражайте!
– Ну что ты, Костенька, – ответила она ему сладчайшим голосом ангела, – голосом, который вполне мог бы заворожить любого собеседника, но только не Константина. Так как он не понаслышке уже знал эту способность Александры, и даже под влиянием волшебного напитка больше не поддался бы ни на какие напевы этой Сирены.
– Я же к тебе со всей душой… Люблю тебя, как сына.
Когда-то он купился на этот ее невинный голосок. Что перевернуло потом и его собственную жизнь. Ведь в каком-то смысле именно бабе Шуре он обязан тем, что оказался здесь, в «другом измерении».
Поклонницы и фанатки поэта Павлыча, распевавшие там, на Земле, его знаменитые синглы, – часто гадали: кто же его муза? Точно так же, и его сегодняшние поклонницы в Мирах, пытались представить себе, как же выглядит муза Павлыча, известного барда, поэта, философа Благосферища.
Видели бы они сейчас своего кумира в компании этой бабки-йожки с ангельским голосом! Поэт, положив голову бабе Шуре на плечо, с блаженной улыбкой, распевал вместе с ней свои частушки еще той, земной, поры:
На скамеечке
Ели семечки.
Разрази меня гром —
Было времечко.
Неужели и в самом деле музой популярнейшего поэта могла быть… баба Шура, суровая вахтерша скандального Первоначального Мира, державшая в ежовых рукавицах неорганизованных переселенцев из земной Юдоли? Одна эта картина лишила бы его поклонниц дара речи.
…А немного позже, эта «картина маслом» в каптерке бабы Шуры полностью поменялась. На узком топчане, набитом дикими растениями с неухоженных полей Первоначального Мира, мирно похрапывала Александра Романовна, а рядом, уже пробудившийся к этому времени от блаженного сна Павлыч, ловко пристроив на коленке блокнот, заполнял его очередной порцией стихов.
«Там, где не пахнет ни миррой ни ладаном,
Там, где дверь выбивают прикладами…»
Отчего-то память снова забросило Костю чувствами и эмоциями в тот старый, пахнущий дымом и кровью, тревожный мир земной Юдоли.
…А может просто пряный запах дикой травы этого Мира, которым которой был набит тюфячок бабы Шуры, напомнил горьковатый запах земной полыни?…
Павлыч потянулся к графинчику, стоявшему на столике, – там оставалось еще несколько глотков. Отхлебнул.
– Костян, – окликнул его кто-то из толпы.
Обернулся.
Пролет. Позвали не его.
У ворот тюрьмы толпились родственники, друзья, встречая тех, кого сегодня должны были выпустить с «суток».
Так обычно работал карательный конвейер: перед новой волной демонстраций против тирании, перед новым «хапуном», как правило, выпускали предыдущую волну задержанных, чтобы разгрузить камеры для новых сидельцев.
Павлыч пробирался в потоке людей и ощущал некую грусть, как разведчик, который идет, никем не узнанный, сквозь толпу, приветствующую своих героев. И хотя он, наравне со всеми, отстрадал в тюрьме эти пятнадцать суток «за правое дело», этот его подвиг, похоже, так и останется незамеченным.
Константин Павлович Мирович, (псевдоним Павлыч, а в данной ситуации, – блогер Костя Кукушка), после попытки вести репортаж во время демонстрации – был задержан, побит для порядка и посажен в тюрьму (не повезло: стоял не там, смотрелся не так). Вообще-то в тот день спецназы, согласно приказу сверху, особо жестко винтили всех журналюг, и даже просто людей, что-то снимавших на смартфон, – как представителей вреднейшей древнейшей провокаторской профессии (особая любовь местного царька к журналистам). При этом Костя не кричал лозунгов, не сопротивлялся, и вообще вел себя тишайшим образом. Наверно, главная его вина было в том, что он слово «тиран» в своем блоге обычно писал с маленькой буквы. А иначе – почему его коллега, журналистка из «Вегетарианской правды» Анна Кныш, тоже делавшая съемки неподалеку, отделалась только порванной кофточкой? Хотя она частенько самым безбожным образом тырила у коллег, в том числе и у Кости, многие материалы для своих блогов, но при этом слово «Тиран» писала исключительно с большой буквы. Может, поэтому ей больше везло?
Костю выпустили из тюрьмы на день раньше. Друзей и коллег он не смог предупредить, телефон покоился где-то на милицейском складе, и было мало надежд получить его обратно. Но Костя был рад возможности, в конце концов, оказаться дома, смыть всю эту грязь «суток», и, главное, отоспаться.
И когда Константин пробирался сквозь толпу, в бок ему буквально ввинтилось тщедушное вредное тельце бабы Шуры. Споткнувшись о чью-то ногу, она упала на Константина.
– Так ты что, меня и тут преследуешь? – сразу его узнав, не очень-то любезно проговорила она.
Костя, икнув от неожиданности, кивнув в сторону серого цементного забора тюрьмы, спросил:
– И вы оттуда же?
– Да откуда ж еще, – сварливо проговорила баба Шура, обернувшись на серый монолит тюрьмы. А что вы хотите, – после этого вашего… чертова интервью…
– После нашего, – вяло поправил Константин. – Оправдываться перед бабушкой ему не хотелось, он слишком устал для этого.
Что ж, может, на самом деле, причина его задержания – то, «неправильное» интервью с бабой Шурой. Ну, его-то, ладно… а бабку-то за что?
Александра Романовна тоже была раздражена недосыпом и недоедом в казематах этой проклятой тюрьмы. Ее можно было понять. Кто бы мог подумать, что из-за того чертова интервью, которое журналист опубликовал в своем блоге, ей придется «присесть» на 15 суток «за подрыв авторитета власти в особо циничной форме насмешки». Приговор был похож на прикол студенческого КВНа. И это обстоятельство немного смягчало тяжелую обстановку подавленности, тесноты и грязи в тюремной камере. Сокамерницы – две бомжихи, «девушка пониженной социальной ответственности», а также пару «политических» – заставляли бабу Шуру повторять эту формулировку по нескольку раз в день, при этом от души веселились.
По правде говоря, вовсе не журналист был виноват во всей этой истории. В том интервью, размещенном в его блоге, он всего лишь старался быть честным, правдоруб хренов. И, к тому же, это интервью перепечатали почти все оппозиционные сайты.
…Она внимательно взглянула на Костю. Взгляд ее смягчился. Журналисту, судя по всему, досталось много больше, чем ей. Большой фингал под правым глазом, опухшая правая щека, рука на грязной перевязи, на левую ногу наступает с трудом.
Когда они выбрались из толпы, – выяснилось, что ее, так же, как и Костю, никто не встречает.
– Как думаешь домой добираться?, – спросила его баба Шура, вспоминая, что в кармане ни копейки, – всё отобрали гоблины еще там, в милиции. Может, хоть у журналиста есть идея, как добраться до дома в таком вот грязном жутком виде?
Константин машинально сунул руку в карман, но тут же вспомнил, что его кошелек тоже остался в милиции.
Перспектива ехать в таком виде в общественном транспорте – не очень улыбалась. Он беспомощно оглядываясь по сторонам. «Ну должно же везти хорошим людям!», – подумал в отчаянии.
И небеса словно откликнулись на эту его мантру.
– О, Павлыч, старик, и ты тут! – услышал знакомый голос.
Это был Павловский, в чьем ресторанчике Константин нередко выступал со своими песнями.
– Встречаешь кого-то? – поинтересовался у ресторатора.
– Да вот, племянника жду.
– Слушай, не в дружбу, а в эту, как его… – Косте с трудом шевелил языком от усталости и стресса. – Если ты на машине…
– Да не вопрос, – сообразив, перебил его Павловский. – Вот дождусь малого…
По дороге домой, уже в машине, Костя и баба Шура заснули прямо на заднем сиденье, положив головы друг другу.
В этом дорожном полусне ему привиделась курица. Та самая, знаменитая «курица бабы Шуры», о которой, с легкой руки Павлыча, народ теперь складывал анекдоты.
Баба Шура попала в эту революционную переделку совершенно случайно. Наверно, во всем виноваты были те самые «два солнца», о которых говорил ей когда-то астролог, составлявший ее личный гороскоп.
Астролог тогда увидел в ее гороскопе те же два солнца, что и в гороскопе Александра Македонского.
– Как вас зовут? Александра? – переспросил астролог, с удивлением глядя на нее и что-то бормоча себе по нос.
А совсем не обрадованная этим Александра Романовна думала: «И на что мне эти два солнца? Что с ними делать? Не на войну же идти?».
Как-то она рассказала об этом соседкам, за что сразу (а может и не сразу) получила прозвище: «Македонский».
Действительно, Александра Романовна умела постоять за себя, знала, каким словом ответит на злое слово. Могла отстоять свои интересы и перед ЖЭСом, и перед Жэсовской уборщицей, и даже перед бессовестным сантехником дядей Вовой. В общем, выходило, что незримые сверкающие латы полководца, и в самом деле всегда защищали ее интересы.
…В тот день баба Шура выходила из магазина с полными сумками, вполне удовлетворенная. Только что привезли с птичьего комбината свежих кур. Одной такой увесистой курочки ей должно хватит на месяц.
В дверях гастронома она столкнулась с группой парней с волосами, раскрашенными в революционные цвета Сопротивления. За ними мчались мужики в черном и в балаклавах, один из них едва не сбил с ног Александру Романовну, больно ударив под дых.
В последние месяцы все признаки революции переместилась на окраины и в микрорайоны. Летучие отряды протестантов то возникали в изгибах переулков, во дворах, и так же мобильно исчезали за закрывающимися перед носом преследователей дверями подъездов.
А тонтон-макуты в черных балаклавах довольно мобильно перемещались следом за ними на своих фургонах.
Баба Шура, подняла сбитую с головы шапку, ощущая возникший в груди революционный задор. Увидев, что тонтоны уже ведут к выходу двоих только что убегавших от них ребят, – перегородила им дорогу.
Баба Шура была довольно мелкой комплекции. (Так ведь и Александр Македонский говорят, тоже был отнюдь не богатырского телосложения). Баба Шура, оттопырившись двумя своими сумками, перекрыла им выход из магазина.
– Эй вы, рэкетиры, бандюганы нефильтрованные, – возмущенно закричала она на полную громкость, – кто такие? Документы есть? А извиняться кто будет передо мной?
Александра включила командирские интонации, которые приобрела, когда еще работала заведующей отдела стандартов. Это теперь она – всего лишь пенсионерка-вахтерша. Но тогда… тогда даже самые большие начальники толпились у порога ее кабинета, как нашкодившие школьники, разбившие окошко в кабинете химии. Лишь бы она подписала им бумаги о том, что их корявые изделия соответствуют хоть какому-то стандарту.
И вот теперь, изобразив этакую растопырку, она лишь хотела проучить толкнувших ее хамов,.
– З-з-з дорогу! – Тонтон-макут, шедший первым, не останавливаясь, отшвырнул бабу Шуру, выругавшись отнюдь не светски. Она больно ударилась боком о косяк, уронив одну из сумок.
И в этот момент она вдруг осознала все нюансы и масштабы глобальных политических процессов, происходивших вокруг. Это включение было, словно щелчок тумблера, включившего иную частоту ее восприятия событий.
И она со всего размаху огрела тонтона по голове своей авоськой с курицей. Курица, видно, оказалась не самой мелкой. Александра Романовна не ожидала, что с первого раза свалит с ног этого прыща в балаклаве. Она по опыту знала, что, как правило, побеждает тот, кто бьет первым. Или тот, кто первым катит свою бочку.
– Люди добрые, бандиты грабят на ходу! Помогите! – заорала она.
Из недр магазина прибежали продавцы и кое-кто из покупателей, подоспели и прохожие с улицы. В образовавшейся пробке в тамбуре магазина им удалось отбить у тонтон-макутов парней с «незарегистрированной символикой». Да и бабе Шуре тогда удалось смыться из толчеи, правда, с немного помятыми боками, но зато с чувством отвоеванной справедливости.
Дома баба Шура заметила, что курицу тоже немного помяли. Кто-то даже оставил на ней отпечаток своей подошвы. Не решив, что делать с курицей, сняла с нее испачканную упаковку и положила курицу в морозилку. Не настолько баба Шура богата, чтобы курицами разбрасываться!
Так что – ничего удивительного, что она, помимо своей воли оказалась вовлечена в эту революционную карусель, кружившую нескончаемыми хороводами по улицам ее города…
Александра Романовна работала вахтершей театрально-художественного, – самого революционного вуза города, и не могла не зарядиться от своих безбашенных подопечных электричеством революции.
Да и те «два солнца» в ее гороскопе, наверно, тоже сыграли свою роль.
Константину заказали материал для «Вечерних коллажей». Что-то вроде репортажа о реальном ходе реального судебного процесса против протестантов.
– Завтра в Первомайском суде состоятся несколько заседаний, там ты точно не соскучишься, – подхихикивая, убеждал его Егорыч зав «Вечерних коллажей».
Костя понимал, что «Коллажи» побаиваются давать подобные материалы от своего имени. Сам Егорыч – уже третий за год зав редакцией. Но когда материалы присылает внештатник – это же другое дело! Тем более, Константину, как никому другому удается подавать материалы на острые политические темы в характерном для него насмешливом тоне, вроде как всерьез, но и в тоже время с улыбкой. Поэтому с Костей не особо спешат связываться ни чиновники, ни пропагандоны. Начни до него докапываться – он тебя так обсмеет на всю интернет-площадку – не обрадуешься!
И хотя у поэта-песенника Павлыча, честно говоря, голова сейчас была занята подготовкой к авторскому концерту в Клубе Железнодорожников, но Егорыч знал, как извлечь из поэта Павлыча – журналиста и авантюриста Костю Кукушку.
«Нет, ну если ты сильно занят… мы конечно, можем заказать материал и Анне Кныш, «ну той, из «Вегетарианской правды», ты ее знаешь», – Егорыч невиннейшим образом вопросительно глянул на Костю…
А в этой буче, боевой, кипучей…
Константин положил в карман старенький смартфон – если отберут, не жалко; – надел полуспортивный костюм, – в любой заварушке костюм не жалко; прихватил и маленькую шпионскую видеокамеру, похожую на прищепку. Ее можно было прикрепить к ремню рюкзака.
Костюм был черного цвета, как и маска – типа, он боится гриппа. Это доминирование черного делало его похожим на потса из «народного легиона». А они, в свою очередь, косили под «Отряды Охраны Народного Порядка».
Абгрейдившись таким образом, блогер Константин Кукушка выдвинулся на задание к зданию суда Первомайского района.
Вокруг здания суда уже толпились люди. Судя по всему, там не было мест. Видимо, все стулья в зале уже были заполнены курсантами полицейского училища, – способ не пустить в зал группы поддержки задержанных. Но у Кости был в активе сто один прием, как проникнуть туда, куда проникнуть невозможно.
В фойе двухметровая атлетка-вахтерша перегородила своим телом вход в коридорчик, ведущий к залу заседаний. Протиснувшись к ней вплотную, Костя утопил свой немигающий взгляд в ее блекло-серых глазах и, не отпуская взглядом ее внимания, мелькнул перед ее лицом красной корочкой, не давая, прочесть содержимого. А там было честно, черным по грязно-белому написано, что он, Константин Кукушка является сотрудником лучшего блога Мира имени Константина Кукушки, с аккредитацией, выданной главным редактором Константином Кукушкой.
Главное, что корочка, купленная на воскресной Книжной ярмарке, была уж очень похожа на спецпропуск…
Она недовольно взглянула на Костю, пытаясь что-то сообразить. Но он не дал ей времени на раздумья. «Где у вас здесь туалет?» – интимно-приглушенным голосом произнес он, дыша снизу вверх в ее ухо, инстинктивно ниспущенное к его голове.
Видно, вахтерша была сбита с мысли быстрым переходом к этой интимной теме. Машинально кивнули головой себе за спину. Костя, поднырнув под ее потную подмышку, проскользнул в коридор. В туалете активировал свою шпионскую камеру, прикрепил ее на ремешок рюкзака, и уже со спокойной совестью, не спеша, направился к дверям зала заседаний, держа перед собой рюкзак камерой вперед.
В дверь зала было не протиснуться. Костя замер у входа, приподнявшись на цыпочках, стараясь разглядеть происходившее в зале. Чей-то монотонный голос зачитывал протокол:
«…и тогда она цинично, с особой жестокостью ударила представителя органов правопорядка тяжелым предметом по голове, нанеся тем самым ему непоправимые моральные и физические страдания…»
«Кому нанесли страдания, – задумался редактор в голове Константина, – «тяжелому предмету»? Или этому «органу правопорядка»?…
Из-за стоявших в дверях не было видно, что творится в зале заседаний. Зато хорошо было слышно.
Народ, толпившийся в дверях, тихо веселился, подхихикивая.
– Нет, ну наша бабушка – молодец, – парень с «революционными ленточками» на рукаве делился впечатлением с товарищем. – Как она ухитрилась уложить его с первого удара! Бабуся сама весит не более пятидесяти килограммов.
– Может, ее к нам инструктором? – его товарищ, сверкая озорным взглядом, понизив голос, что-то зашептал товарищу, оглядываясь на Костю.
– Да, она настоящий символ нашей революции, – обернулся к ним стоявший впереди плотный мужчина средних лет со шрамом на лице.
– Уважаемый суд, – услышал Костя тихий спокойный ровный голос, полный необъяснимого спокойствия. Голос праведника, либо проповедника?…
– Ваша честь, господин судья… На самом деле все обстояло не так…
В зале и за его пределами воцарилась внимательная тишина. Женщина в зале продолжала:
– В это день я пошла в магазин, чтобы купит немного еды, – ну, знаете, пенсия-то у меня небольшая…
Зал и судья слушали ее внимательно, не перебивая.
И что-то странное было в ее голосе. Константину послышался в нем еще какой-то отзвук ли, отголосок. Такой эффект – двойной звук (или – звук + отголосок) изредка встречается у певцов. Или у шаманов…
Что за черт! – У Константина даже мелькнула мысль: а не сирена ли она, эта женщина? А что? Ведь в каком-то смысле и русалки существуют, и сирены, и, даже, если разобраться, и вампиры…
Делая микродвижения, как червяк, проскальзывающий сквозь земляной покров, Костя незаметно протиснулся между людьми, стоявшими в дверях, в конце концов, оказавшись в зале.
Все кресла в рядах были заняты молодыми, коротко стрижеными ребятками, одетыми во что-то одинаковое темное. «Словно великовозрастные детдомовцы». Судья сидел, уткнувшись в бумаги перед ним. По лицу видно было, что он уже порядком устал от этого однообразного конвейера, длящегося, скорее всего, с самого утра.
– …Увидев моих студентов, – продолжала женщина, – я, конечно, подошла к ним. Мы шли по улице, разговаривали. Ничего предосудительного не совершали. Студенты делились со мной своими заботами о предстоящем экзамене по мастерству…
Костя смотрел на нее, и ему не верилось, что у этой маленькой худенькой старушки может быть такой странно молодой, даже чарующий голос. Грешно было даже назвать ее пенсионеркой. Точно, сирена, скрывавшаяся под личиной бабушки.
– И тут, когда к нам вдруг подбежали парни в черном, мы решили, что это хулиганы.
– И вы стали избивать их тяжелым предметом, завернутым в бумагу… – недовольно перебил ее прокурор, которому, судя по всему, хотелось побыстрее покончить с этим делом.
– Нет, что вы? – кротко и ласково ответила бабушка. – У меня не было никаких тяжелых предметов. Был только маленький цыпленочек, почти невесомый… Только что купленный в магазине. Но этот молодой человек почему-то набросился на моего цыпленка. Допускаю, что, пытаясь удержать свой пакет в руках, я при этом нечаянно задела незнакомого парня этим цыпленком… Если это так, прошу у него прощения.
– И задели так несколько раз? – судья поднял голову. Странно, но это оказалось коротко стриженая женщина. И в ее голосе даже прозвучали какие-то человеческие нотки.
– Я ведь решила, что он покушается на мою курицу… может, ему задерживают зарплату… – совсем тихо проговорила подсудимая, стараясь казаться как можно меньше и несчастнее. И ей это вполне удалось, после чего судия уже не отрывала от нее глаз и больше не перебивала.
– Да, если это возможно… я еще хотела бы просить вас об одолжении… – старушка робко прервалась.
– Ходатайство? – поправил ее прокурор, похоже, уже смирившись с происходящим.
Костя удивлялся, как бабушке удается задавать теперь тон?
– Да, именно, – подсудимая с благодарностью сложив обе ладони на груди в молитвенном жесте.
«Ей бы сейчас еще осенить всех крестом», – подумал Константин, уже уловив тонкую игру этой удивительной бабушки.
– Я бы хотела подать встречный иск к тем ребятам, которые отняли моего цыпленка.
Наверно, в древности первые адепты христианства с той же кротостью, смотрели в глаза хищных львов, запущенных на арену, чтоб растерзать последователей секты Христа.
Прокурор и судья перешептывались.
Судя по всему, речь шла об отсутствии в материалах дела, собственно, главной улики.
Лицо возвышавшегося надо всеми прокурора, почему-то был красного цвета.
– …поэтому ходатайствую о приобщении к делу моего заявления о похищении моего маленького, – тут старушка в своем чарующем голосе допустила звон готовой навернуться слезы, – …но мне его хватило бы надолго, – тихо добавила она, – о похищении неустановленными молодыми людьми, моего цыпленка.
Костя был восхищен, как эта нежная старушка с почти голубыми волосами, – этакая Мальвина на пенсии, – так ловко все перевернула. Причем даже без адвоката. И, главное, судья ее не перебивает.
…Судья внимательно смотрела в глаза Александре Романовне. Она ей казалось похожей на мать, живущую в далекой деревне. …Те же серые глаза, в уголке выступившая слеза.
…Приговор был удивительно мягок. Самый низкий штраф, который обычно дают за «несанкционированные мероприятия или демонстрации». Хотя прокурор требовал ареста и посадки лет эдак на пять за покушение на сотрудников силовых органов.
Присутствующие в зале, аплодировали судье, шумно комментируя приговор. И впервые за последние месяцы, выходя через боковую дверь, судья выпрямила спину. Рядом с ней шел разозленный прокурор, пытаясь ей что-то втолковать, а поодаль за ними плелись двое парней в черных мундирах и в балаклавах.
– И как я объясню там, – прокурор воздел подрагивающий указательный палец, – почему иск от представителей силовых структур о нанесении моральных и физических страданий так и остался неудовлетворенным? Будете сами объясняться.
– Ага, – судья с озорным блеском обернулась на плетущихся за ними амбалов-спецназовцев, – наши страдальцы, избитые цыпленком… А вы знаете, что на блатном жаргоне означает «петух», или даже «цыпленок»?
Прокурор осекся.
– Вот, – веско произнесла судья. – Ну не будем же мы компрометировать наших доблестных, привлекая к этому делу слишком много внимания.
Спецы, шедшие сзади, сообразив, что им больше не нужно «страдать» в душном помещении, быстро ретировались.
Александра Романовна выходила из зала суда тоже с гордо поднятой головой. Присутствующие расступились перед ней, вкладывая деньги в руки, пока она шли по этому узкому проходу.
– На штраф…
– И на нового цыпленка, – поясняли они.
– Что вы, ребята, мне так много не надо, – улыбалась им баба Шура. – Ну не птицеферму же открывать.
У Кости Кукушки, естественно, чесались руки. Взять интервью у такого яркого персонажа – удача для любого журналиста. Когда бабушка вышла на улицу, он, естественно, увязался за ней.
Но бабу Шуру, героиню революции и сегодняшнего «судилища» встретили студенты. Ее молодые революционные подельники, с которыми доблестная вахтерша выходила теперь на демонстрации против диктатуры, отбивая их от тонтон-макутов.
Один из студентов, подъехав к суду на машине, забрав своих друзей, подхватил и Бабу Шуру, и они укатили перед самым его носом.
Но Константин, пока толкался среди студентов, окруживших Александру Романовну, все-же нашпионил для себя кое-чего полезного, узнав, где она работает.
Александра входила в эту жизнь с глазами ярко-голубого цвета. Но с течением времени цвет ее глаз начал превращаться из нежно-голубого – в серый, порой даже со стальным отливом.
Вот и сейчас, в эти дни очередной в ее жизни революции перемен, глаза бабы Шуры, играя всеми оттенками этих холодных цветов, стали превращаться из бездонной почти прозрачной старушечьей голубизны – в нежную сталь с холодным отливом дамасского клинка.
Правда, порой ее глаза отсвечивали фиалковым цветом космических просторов, незримый ветер которых, собственно, и раздувал огонь перемен в каждой отдельной судьбе.
…Пришедший к ней журналист по имени Константин Кукушка, чем-то напоминал ее сына. Андрей давно уже уехал работать за границу. Там и остался.
Журналист ввалился к ней в каптерку, как раз, когда она в очередной раз пыталась впихнуть в морозилку своего старенького холодильника курицу, давно потерявшую «человеческий облик».
– И это – то самое орудие сопротивления? – сказал журналист, заставший ее за этим занятием. – Гроза местных тонтон-макутов?
– Да, вот представьте, – засмеялась Александра, – для еды мой цыпленок уже не очень-то годится.
– И сколько же раз эта героическая курица, он же – маленький пушистый цыпленочек, он же – ваш защитник, гордый орел, – побывал в милиции? – засмеялся Костя.
– Да пару раз. Ну, там обошлось. А на третий – штраф мы с ним получили. Ее в отделении милиции положили в их служебный холодильник, а потом, после суда, мне вернули, – объяснила Александра Романовна. – Ну никак меня эта курица не хочет покинуть, возвращается ко мне снова и снова. Никто ее так и не съел. Ее и в протокол-то ни разу не внесли.
Так, шутка за шуткой, они беседовали целый вечер. Беседа удалась. Тем более, что Костя своим профессиональным чутьем прочуял, что бабушку легче будет разговорить именно под пиво.
Александре было легко с Костей. Почти как с ее студентами. Правда, во время разговора, она все же удивлялась, не видя у него ни записывающего устройства, ни фотокамеры или даже ручки с блокнотом, но забывала спросить об этом.
А Константин Кукушка, наверно, по своей старой журналистской привычке забыл ей сказать, что та маленькая прищепка на ремешке стоявшего рядом рюкзака, – это включенная видеокамера.
В «Вечерних коллажах» его похвалили за материал. Огромное количество просмотров, скачиваний и перепечаток говорило об успехе. А уж что творилось в комментариях?!
Зрители отмечали, что Романовна держалась перед камерой очень естественно. (Еще бы! Она ведь не знала, что ее снимают).
Константин же, все еще полагая, что Слово должно менять мир к лучшему, – никак не рассчитывал, что мстительность властей обернет все сказанное им – против него и героини его очерка.
Прав был древний мудрец Соломон, но не тогда, когда говорил: «Все слова уст моих справедливы; нет в них коварства и лукавства; все они ясны для разумного и справедливы для приобретших знание…», а тогда, когда намекал: «Не обличай кощунника, чтобы он не возненавидел тебя; обличай мудрого, и он возлюбит тебя».
Но самое печальное, что на Костю после выхода этого материала ополчились и «белые» и «красные».
«Белые» – за то, что подверг издевательству силовиков, избитых дохлой отмороженной курицей.
А «красные» – за то, что в его очерке эта дохлая отмороженная курица заменила собой истинные символы революции.
Павлыч, он же Константин Кукушка, он же… в общем, Костя не мог и предположить, что эта отмороженная курица (она же – маленький мягкий пушистый цыпленок, она же – гордый орел Сопротивления) послужит началу его долгих рефлексий о смысле жизни и его месте в обществе… что в конечном итоге и приведет его в Тоннель Перехода в Другие Миры.
На тот момент ему ближе всех был старый скептик Экклезиаст, заметивший: «Человек не знает своего времени».
Отсидев свои «сутки» в тюрьме, и встретив бабу Шуру у ворот тюрьмы, Константин понял и осознал многие свои земные ошибки.
Александра Романовна, загремев в тюрьму на срок целых 25 дней «за злостное хулиганство в особо циничной форме, сопряженное…», конечно же, без особого восторга поминала коварного журналюгу, статья которого и подвела ее «под статью», раскрыв все хитрости Романовны с неистребимым цыпленком, оживающим к каждому маршу за свободу. Что называется, дезавуировал и обезоружил, вырвав «талисман революции» из ее слабых рук, сделав ее саму узнаваемой, потому и уязвимой.
Именно поэтому ей и влепили за последний марш целых 25 дней отсидки, – чтоб неповадно было. Еще хорошо отделалась, учитывая, что Александру Романовну на государственном телевидении обозвали агентом как минимум пяти главных разведок мира.
А через пару дней она почуяла, – буквально, носом почуяла, – слежку за собой. Чье-то тяжелое внимание не оставляло ее в покое. Даже здесь, в ее каптерке, среди непрерывного общежитейского шума и грохота.
…Она чувствовала себя лучше всего в метро, в большом скоплении народа. Здесь можно было затеряться, превратившись в героиню детективного фильма, ускользающую от вражеских агентов: она старалась как можно незаметнее, в самый последний момент скользнуть в вагончик уходящего поезда, на ходу меняя шляпку на платочек, меняя также выражение лица и даже походку, что должно было сделать ее неузнаваемой для воображаемого (или не воображаемого) преследователя (или преследователей). Ну почему бы не позволить себе, превратившись в героиню боевика, поиграть с судьбой (или неведомыми преследователями) в прятки, вспомнив молодость?
И в одну такую поездку-игру она снова наткнулась на Константина. Поди ж ты, – никак ей не спрятаться от этого журналиста!
Видно, еще не вся роль Константина в ее судьбе была сыграна.
…Константин неспешно прогуливался в узком пространстве нише под переходом метро. Словно ждал кого-то, либо выслеживал.
«Ага, охотится за новой жертвой?» – подумала баба Шура. – «Интересно, кто будет на этот раз?». И, спрятавшись за ближайшей колонной, стала наблюдать за журналистом.
Чувствуя себя сейчас то ли криминальным авторитетом, то ли, наоборот, детективом, – баба Шура наметанным глазом подметила, что предмет внимания Константина – высокий, смуглый парень у другого края ниши. Паренек выглядел как бы не от мира сего, – с отсутствующим видом возвышался над толпой, глядя поверх нее, словно вглядываясь в невидимую даль невидимого горизонта.
«Не местный», – почему-то решила баба Шура. Но, сколько ни наблюдала за обоими парнями, – не могла взять в толк, что тут могло привлечь внимание журналиста? Юный анархист, готовившийся разнести это метро? И ничего вокруг вроде не происходило.
И все же… Александра Романовна вдруг заметила: вокруг этого высокого парнишки понемногу начинают собираться люди. Молча, тихо, незаметно. Так железные опилки тихо и беззвучно сползаются к магниту.
Не за этим ли странным процессом следит и Константин?
А люди, между тем, прибывали, и молча вставали рядом со странным парнем.
В какой-то момент, и Костя, слегка ссутулившись, опустив голову, словно стремясь казаться незаметнее, превратившись в одного из «этих», – двинулся навстречу смуглому «пришельцу».
Александра Романовна не знала, что делать. Продолжать ли следить за журналистом и странным объектом его внимания, или, закончив, эту игру в детектива, отправиться домой.
И в самый разгар своих колебаний, вдруг поймала на себе взгляд смуглолицего «нездешнего» паренька, до сих пор, казалось, не замечавшего того, что происходило вокруг. Взгляд четкий, ясный, осознающий, и направленный прямо на нее. Да, именно на Александру Романовну. Паренек хитро так улыбнулся, как бы говоря: «А я, между прочим, все вижу, всё замечаю». А потом он одобрительным взглядом окинул всех собравшихся вокруг него. Еле заметно кивнул головой, и они, единой группой, казалось, составлявшей некое целое, не говоря ни слова, молча двинулись за ним.
«Как пионерский отряд, уходящий в далекий поход» – мелькнула в голове у Александры Романовны ассоциация…
В каптерке бабы Шуры и здесь, в Первоначальном мире, все было почти так же, как и в ее комнатёшке театрально-художественного общежития: старый топчан, застеленный вязаным покрывалом, выступавший из темноты угловатый шифоньер, уютный полумрак, в котором можно было с удовольствием утонуть, отдыхая от дневного суеты.
Света стоящего рядом светильника Косте было вполне достаточно, чтобы написать и прочесть то, что написал в своем блокноте:
…Там, где не пахнет ни миррой ни ладаном,
Там, где дверь выбивают прикладами,
Там, где пылает в полнеба заря, —
Там мы стояли, друзей потеряв.
Все повторяется снова по кругу:
Бой и потеря лучшего друга.
И снова вонзается горячо
Осколок ненависти в плечо…
Рядом на топчане, у него под боком, шевельнулась баба Шура, всхрапнув во сне. Константин взглянул на нее. Похоже, она, как и он сам, вполне прижилась здесь.
Тогда, в метро, когда он выслеживал Проводника, Константин не сразу заметил увязавшуюся за ним бабу Шуру.
И вот теперь, вспоминая их приключения в той экспедиции, – кстати, одной из первых экспедиций Перехода (как тогда говорили: «в другое измерение»), – подумал: а может он зря потащил тогда бабу Шуру с собой?
Кстати, тогда у Проводника были сомнения и насчет самого Константина, – насколько он готов для Перехода в другой Мир. Но после медитации на музыке в полуподвале одного из музыкальных центров, – Константин был допущен к Переходу, благодаря своей вполне гармоничной любви к Иоганну Себастьяну.
Тогда-то Константин и вступился за бабу Шуру. Он чувствовал ответственность за судьбу Александры Романовны, на которую, благодаря их скандальному интервью навалились новые испытания судьбы. И защитить ее, в этой революционной буче, кроме него, похоже, было некому.
Интересно, вспоминает ли она их Переход через одну из «кротовых нор»?
«Я когда-нибудь, может, пойму
Это время в крови и дыму…»
Дописал Константин.
«Или – не пойму?» – подумал он, откладывая стило.
Задумался. Нет, сейчас он точно не допишет это стихотворение, потому что совершенно не знает, чем оно может закончится. Равно как и все происходящее там, в Юдоли. И ему совсем не хотелось этого знать. Потому что происходившее там шло по своему замкнутому кругу, повторяя многократно само себя, и, стало быть, не имело конца.
Хотя порой… Правда, лишь изредка, ненадолго, – ему не хватало той горячей безбашенной атмосферы Юдоли, ранее так здорово подогревавшей его творческую фантазию.
К счастью, это случалось нечасто…
Логическим продолжением этого сборника рассказов является мой роман «Восьмой». В ней рассказывается о приключениях некоторых героев этого сборника на Земле, в Старом Мире. Наши герои ищут пропавшего на Земле парня, отправившегося на экскурсию в Старый Мир. https://www.litres.ru/book/lubov-aleksandrovna-filimonova/vosmoy-65972763/?lfrom=906352900&ref_offer=1&ref_key=30f97b4cc40ea11d72b90163e04d993850d8c5de9754e1b81cb4aec781af1ab9