Цикл «Бесконечность возможных начал»
* * *
Настанут времена, когда мы дострадаем,
Просохнет на щеке слезы последней путь,
И птица запоёт о дне, что ожидаем,
И светом неземным проступит жизни суть.
Ну а пока глаза твои полны слезами,
И не настал тот день победного конца,
Взгляни на небеса, плывущие над нами
И ждущие любви, исполнившей сердца.
Сиянье звёзд, как боль, пронзает мирозданье,
Забытым языком беседуя с тобой,
Взгляни на небеса, небесное созданье
И заново пойми пути любви земной.
Коротких вечеров солёная прохлада
Не достигает душ, горящих в глубине.
Взгляни на небеса, любви моей отрада,
И не печалься зря об уходящем дне.
* * *
О, дней моих немыслимый дневник!
Чтоб жизнь зазря не растерять в нигде,
Пишу слова на медленной воде, —
Обрыв – мой храм, река – мой духовник, —
Текущей вдаль серебряной воде…
Травинки доброты несёт поток,
Перо заботы не коснётся дна,
И лепестки любви – таков наш Бог –
Не оборвёт надломленный цветок,
Курящегося не угасит льна…
А все, рождённые из гордости земной
Обидные и горькие слова,
Камнями опускаются на дно,
Корягами цепляют острова,
Таков наш чёрт – ему не всё равно…
Естественных законов оборот
Нагляден и понятен, хоть и строг,
А в небе улыбнётся и кивнёт
Людей свободой наделивший Бог,
Глядящий сверху на души росток…
* * *
Окутывает сладкозвучьем многоголосый хор сверчков,
От шерстяной угрюмой тучи осталось несколько клочков,
Земля гудит неявной дрожью на первобытной частоте,
На горизонте осторожно прижались башни к темноте.
Прохладные сгустились звуки, молитву полумрак творит,
Дома подняли к небу руки, держа лампады-фонари,
Дрожь проникает в поры тела, её почти что не унять…
И этот миг окаменелый мне ни запомнить, ни понять.
* * *
Стихи, как дыханье: похожи, но неодинаковы,
Один за другим из невидимых сердца рождаются,
Ложатся под ноги, как сон патриарха Иакова,
А некто, внимая, на миг над земным поднимается.
Откуда в душе моей грешной такое старание? –
На каждой ступени становится ярче сияние,
Трепещет, как птица, внимая чужому страданию
И плавится сердце, и льётся ручьём покаяние.
В косицу свиваются строки сердечными нитями,
Узорную ткань ожиданья под ноги стелящие,
Ведущую к горней, незримой, но светлой обители,
Где бьются сердца, а слова, как стихи – настоящие.
* * *
Далёкий лай собак, густые тени,
Безоблачного неба простота.
Просёлочных дорог хитросплетенье.
И лёгкий холодок
Нательного креста…
* * *
Собачий лай многоголосым эхом
Увяз в лесу…
Усы покрылись инеем – потеха!
Ведро несу.
И солнца лик трепещет, отражаясь
В парной воде…
Потом – стою подолгу, поражаясь
Нездешней нежности,
Разбрызганной везде!
* * *
Бог создал мотылька
Летящего на свет
Горящего огня
И плоскость потолка,
Чтоб удержать от бед,
А значит – для меня.
Бог создал по росе
Во весь немой опор
Бегущего коня,
Чтобы воспрянул взор
Идущего к Нему,
А значит – для меня.
Бог создал град и гром,
Громаду из грозы,
Ползущую гремя,
Чтоб чувствовать Закон,
Знать время для слезы,
А значит – для меня.
Ромашки-васильки…
На каждой высоте
Качаются, звеня,
Чтоб плакать от тоски
Томясь по красоте,
А значит – для меня.
И бледный диск луны,
И солнечный рассвет,
И честность красок дня…
Чтоб прекратились сны
Родившегося в свет…
А значит… для меня!
* * *
Звёздным светом, как пылью снежной
День пропитан почти насквозь.
В эти поры мирами между
Молоко любви пролилось
И застыло, как взгляд на закате,
Белым грунтом легло на холсты,
Как простая льняная скатерть,
На которой стоят цветы…
Это стихотворение было написано в Русском музее. Я брёл себе из зала в зал, и вдруг моё внимание буквально захватили две картины, висящие рядом, абсолютно разные, даже по жанру.
Одна из них была натюрмортом, а вторая – пейзажем… я почувствовал странную неведомую силу, льющуюся из них. Сами эти картины были словно два окна в единое пространство за ними, взаимосвязанное, живое, настоящее. Я замер, буквально, застыл. Стою и пытаюсь понять, что же это за колдовство такое повсюду разлито…
Бабушки-смотрительницы через некоторое время обратили на меня внимание – собрались группой, вижу боковым зрением, что тоже на картины смотрят, пытаются понять, что этот бородатый дядя в них нашёл – они же на них по двести раз в день глядят! Потом поняли, что не в картинах дело, а в дяде! – стали какие-то движения совершать руками и телом, как в фильмах, когда проверяют реакцию зрачка на свет, мол не умер ли…
Пришлось пойти на тактический ход – выйти в дальнюю дверь и вернуться, пройдя по кругу почти бегом, – так разволновался! Но, когда я вернулся, смотрительницы уже разошлись. Я встал на всякий случай за перегородкой, где меня не было видно работникам музея и смотрю. Волшебство не исчезло, даже как будто ощутимей стало… И вдруг меня как пронзило – любовь! Любовь там, на этих картинах, всё связывала, соединяла, проникала и во всём была разлита как парное молоко!
Вообще здорово, что человек может словами передать свои чувства, облекая их в образы. Вы не находите? Не перестаю этому удивляться.
* * *
Земля бывает выше облаков,
Когда любовью дни освящены,
Из зАмков вырвавшись, сбежав из-под замкОв,
Не чувствуя сомнений и вины,
В ресницах пряча свой счастливый взгляд,
Чтоб не задеть несчастных невзначай,
Они друг к другу преданно спешат,
А их любовь сияет, как свеча.
Счастливые, блаженные они!
На небесах слились их имена,
Господь и их земные дни продли,
Чтоб радость вместе быть узнать сполна,
Невероятно дорогой ценой
Была разлука куплена… Прости…
Моей последней сбывшейся мечтой
Пусть будет: все потери обрести.
Тогда и пережитое – ступень
К вершине… Так что спи, любима мной.
Увидишь, как наступит новый день,
И будет этот день совсем иной!
* * *
Сказочный электрик
Тук-тук. Электрик. Лампочку вкрутить.
Кто в темноте псалмы любви поёт?
Ты можешь выбирать, кому светить,
Но свет – предназначение твоё!
Припомни это чувство: «Рассвело…» —
Втащил телегу света солнца вол…
Настольной лампе вдвое тяжело –
Переставляют со стола на стол.
Прольётся свет рожденья пеной на
Поверхность белого бумажного листа,
Ты оглядишься и увидишь: «Не одна!»
Печаль рассеется, как ночь и темнота.
* * *
Поступки, мысли и слова
Имеют времена и сроки;
Они восходят, как трава,
Из неизвестного истока;
Их, как и нас, питает Бог
Водой хрустального сосуда;
И.. наступает крайний срок,
И умирают, будто люди.
Ты уникален, человек,
И не отыщешь двух похожих
Разводов глаз под сенью век,
Узоров линии на коже;
Тем более – наш личный мир –
Неповторим и необъятен!
Но слово, что мы говорим,
Как гардероб из ветхих платьев.
Сухие мёртвые жучки,
Истлевшие в старинной ступке,
Трав прошлогодние пучки –
Вот себялюбия поступки.
Что было сказано другим,
Отжило жизнь и стало лживо –
Иссяк источник глубины,
Вот почему мы так не живы.
Их года в год, из века в век
В трубе проклятой ветер воет:
Других бросает человек,
Не в силах справиться с собою.
И нет на свете ничего
Банальней и страшней ухода
В любой стране найдёшь его,
В любое время дня и года!
«Я ухожу…» – в жару и зной,
Как гром под небом вечно синим
Звучит… и в тишине лесной,
И в толчее подземных линий.
«Люблю себя…» – трепещет рожь,
От крика птичьей в небе драки,
И солнце жжёт, и хлещет дождь,
И вянут сорванные маки…
К забвенью приговорены
Два сердца, навсегда прощаясь…
…
Но есть ещё… повторены
Они текут, не истощаясь.
Желание себя отдать –
Немыслимая человечность,
Способная, любя, страдать,
Переживает смерть и вечность.
* * *
Четвёртый путь
Ты шёл, смеясь, тропинкой лет
Потом дорогой шёл, смеясь,
Дорога перешла в проспект,
И ты не знал, что значит «грязь».
Под ноги стелят облака
Блаженным с колыбели дням,
И водит Божия рука
Крещёных по своим стезям.
Вручив богатые дары:
Свободу, разум, мир земной…
Похоже, даже комары
Таких обходят стороной.
Ты думал бесконечен день,
Как на высокой широте…
В веселии бежал олень
В своей великой простоте,
И цокот от его копыт
Спешил немного впереди
Споткнулся ты… в песок пролИт
Свет, исходящий изнутри.
Ты попросту ещё не жил,
Откуда было тебе знать…
Ведь ты её не заслужил —
Свободу… путь свой потерять.
Без света стал ты страшно слеп,
Покрытый мантией из дыр,
На ощупь познавая свет –
Свой твёрдый угловатый мир –
Обитый звёздами чертог —
Небесный транспортный вокзал…
Ещё не знал ты слова «Бог»
И многого ещё не знал!!
Но разум силу набирал
А ты… ты так стремился жить:
На всех дорогах побывать,
Из всех источников испить.
Слепец, обманутый слепцом,
В пустынях вёл свой караван,
Сам становясь скупым купцом,
Копилкой новых дальних стран.
В пустыне, будто в пустоте!
В каких гостинницах не был,
В своей безмерной слепоте,
Ты неизменно находил
Одни бумажные цветы,
А разум их сортировал,
И скоро… скоро возомнил…
Что ты весь мир уже познал.
Тот разум, что сберечь бы смог,
И натолкнуть на верный путь —
Важнейшую из всех дорог —
Дорогу под названьем «суть»,
Ведущую в небесный кров, —
Улёгся псом у ног твоих
И не впускал к тебе любовь, —
Казну и гордость сохранив, —
А только скуку и комфорт,
Сожравшие остаток сил…
Был заперт твой угрюмый форт
Ты жил… но будто бы не жил!
Не ведая ничьих тревог,
Не ведая себе преград,
Не ведая, что значит «Бог»,
«Любовь» и их потеря – «ад».
Но вот в судьбе сломался болт —
Сюрпризами богата жизнь!
Очередной из них – дефолт —
Все друг на друга оперлИсь…
А не имеющий друзей,
И уничтоживший врагов —
Полпешки против двух ферзей,
Всё сбросивших со всех счетов…
Скопец обрезанной души,
Стерильный медицинский стол —
Ты никуда не поспешил,
Поскольку никуда не шёл.
Мир вновь лежал перед тобой,
Наг, непригляден и убог
И ты располагал собой…
И временем… и парой ног…
Теперь, изнанку разглядев,
Продолжил путь в кромешной мгле,
Как в ночь, когда для Бога – хлев
Стал первым домом на Земле.
Здесь за горою шла гора,
С их сонным холодом низин.
Жизнь, как огромная игра,
Очаровательна вблизи.
В любой вступал ты лабиринт,
И с честью покидал его,
Изящно выход находил,
Не замечая одного,
Того, кто ближе жизни был
На протяженьи долгих лет,
Когда твой разум наполнял
Восторг одержанных побед.
Ты наедался досыта,
Подсев к небесному столу,
Когда вращала красота
Земли огромную юлу.
Ты слушал песни тишины –
Поэзией пропитан свет,
И рифмовались диск луны
И режущий туман рассвет.
И всё, о чём помыслил ум,
Сбывалось в кавалькаде дней:
И лучшие из грустных дум,
И те мечты, что слов ясней…
Дух креп, как кедр возрастал,
И равных не было в борьбе…
Но ты все силы приписал
Поспешно… самому себе…
А кто-то на ухо шептал,
Что ты неведомо велик,
И неизменно причислял
Тебя к героям новых книг.
Ты слушал тихий голос лжи,
Зовущий в пагубу тебя…
Да, ты уже… почти не жил
Нельзя любить, любя себя.
И яд твоей «любви» проник
До глубины сердечных мук
Однажды… отравив родник…
И опустел небесный круг,
И шпаги острые дилемм
Вонзились в пламенную грудь…
Ты стал, чем ты и был – ничем.
Покинув свой последний путь.
Ты был на грани… всё понять
У бездны сломленной судьбы,
Взмолиться сердцем и принять…
Но лживый голос слушал ты,
Собой рассудок перекрыв,
Он крикнул: «Зря твои года!!»
И он толкнул тебя в обрыв,
Необратимо. Навсегда…
…
Есть путь блаженных, путь слепых,
И путь исхоженных дорог,
Но ты избрал четвёртый путь
Глупее сделать ты не мог!
* * *
Слепому остаётся память
В пространстве между двух висков,
Как продырявленное знамя
Исчезнувших в боях полков.
Сухарь воспоминаний крошим,
Покуда не взошла заря…
Сильнее памяти о прошлом
Сиянье завтрашнего дня!
И он войдёт парадным входом –
Осанна! Ей, гряди! Гряди!
И ветер будет гладить всходы,
Проросшие в больной груди.
Уходят вдаль чужие лица,
Ладони небу гимн поют…
Слетаются к скамейке птицы
И крошки прошлого клюют.
…
Постскриптум: птицы, словно кошки
Жадны, как сердце до любви.
Но нераскаянные крошки
Клевать, душа, их не зови!
* * *
Пришла пора последний сделать вздох
И поглядеть на горсточку в углу
Прозрачных тонких хрупких лепестков,
Лежащих на нефритовом полу.
Закрылась дверь, ведущая назад…
И воздух сладок… И блажен покой…
Мне жаль… что здесь закроются глаза
Не этой, до смерти изученной рукой.
Откуда эта музыка… и свет?…
Как будто ожили отрывки из стихов.
Так это правда?! Истинный поэт
Пересекает раньше линию миров!
Мне страшно… я привыкла к жизни здесь,
Я чувствую, как гаснет жизни пыл.
Отпало лишнее… и видно всё – как – есть:
Ты был не лучшим… но…… единственным ты был.
Последний взгляд. Иду. Иду мой Бог…
Прощай, портрет, стоящий на столе!
Пришла пора последний сделать вздох,
И выдохнуть его в иной земле…
* * *
Не качал бродяга-ветер хвою,
Небеса пригнулися из дали,
В парке разговаривали двое
Остальные только молча ждали –
Муравей, опершийся на спичку,
Крик рябин, неделю звавший осень
Чистившая пёрышки синичка
И скелет листа, и неба просинь…
Разве виноваты звёзды, ветер,
Локон облаков, песок прибоя,
Разве виноваты все на свете,
Что один-один не стали двое?
Или оплошали капли света
Листьев, красотою опалённых?
Осень только замещает лето
И не отвечает за влюблённых.
Паланкин любви со вкусом убран
И умащен запахом кедровым;
Небо – опрокинутую тундру
Покрывает цветом вечно новым;
И поют пленительные песни
Год из года расцветая степи;
Ни прекрасней нет, ни интересней
Этих золотых великолепий!
Впрочем… есть завещанное слово —
Не превечно ветру в поле веять!
Если человек найдёт другого
И потрудится, любовь свою взлелеять,
Небеса преклонятся, а ветер
Облака взобъет периной новой…
Всё что хочешь есть на этом свете,
Только нет любви на всё готовой.
И в прямом, и в переносном смысле…
Человеку предстоит построить
Одеваясь в жертвенные мысли,
Поступаясь тем, что может стоить,
И, соизмеряя с правдой сердца,
Поступь, – Мир не монолог – эклога,-
Он откроет спрятанную дверцу
И найдёт за ней Любовь и Бога….
Разговор затих на верхней ноте…
«Нет!» она сказала обречённо,
Будто оторвала каплю плоти…
…
Рассмеялось небо облегчённо!
«Нет!» взорвалось, «Нет!» синица пела,
«Нет!» трепал ей кудри ветер встречный;
И душа аллеей полетела,
Предназначенная для любви предвечной…
* * *
Последний волк желанья на цепи —
Томится в нашем замке в подземелье…
Забудут страх пасущие в степи,
И не наполнит жуткий вой ущелий.
Я любопытна. Знаю, где ключи –
Кухарка тайну в ухо рассказала.
Тсс-сс, полная луна, пока молчи…
Спускаюсь по ступеням в мрак подвала.
Замшелую едва толкаю дверь,
Всё наполняет нестерпимый запах…
Зажгу огонь…! Передо мною – зверь!
Стоит на сильных мускулистых лапах.
Белеют вжатые в ладонь персты,
Вся кровь собралась в бьющееся сердце,
И прутья толстые, похоже, не толсты,
И только шаг от двери и до дверцы…
Пронзает душу насквозь сильный взгляд –
Скорей же!… нужно полумрак покинуть!
Но невозможно повернуть назад,
Подставить взгляду бок, подставить спину…
Я намагничена. Зверь смотрит и молчит.
Брожу в его глазах, как в коридорах,
Сами собою тянутся ключи
К своим отверстиям на кованых запорах.
На заднем плане мысли «нет.нет.нет.» —
Стрекочет телетайп скороговоркой,
И, кажется, проходит сотня лет…
И дюйм за дюймом двигается створка…
Последний шанс… толкнуть её ногой!…
Мы оба ошеломлены случившимся.
Я – потерявшая свободу и покой,
Он – неожиданно их снова получивший.
…
Промокший лес, как мох, на склонах гор;
Наш замок на холме – оплывшей свечкой.
Теперь, когда заходит разговор
О задранных на пастбищах овечках,
И об исчезнувших… о горькой их судьбе,
И о предвестниках беды – неясных знаках…
Я поднимаюсь и иду к себе…
Стою. Смотрю в окно. Пытаюсь плакать.
* * *
Случай в кафе
Они похожи: в Санта Фе
И в раскаком-нибудь Устюге, –
Все привокзальные кафе,
Как неразлучные подруги.
Так одинаковы круги
От камня… брошенного… в воду.
И Он не может стать другим –
Для этого нужна свобода.
Нет, не свобода от кольца –
Оно лишь вход в преддверье счастья;
И не от тяжести венца,
Оставившего двери настежь
Читающей письмо души –
Такой подход душе несносен…
Искусственный камин в глуши! —
Как будто нет в Устюге сосен!
Тэн раскалился докрасна,
Пластмассовых поленьев груда…
Скитается Зоря-Весна
Всё в никуда, да ниоткуда.
Она за столиком сидит
И губы движутся упрямо:
Похоже, говорит: «Иди…»,
А может «Боже…» или «мама…»,
Румянцы алые горят –
Пылают щёки, в сердце тесность,
Глаза, как капли янтаря,
Застыли, глядя в неизвестность.
Белеют пальцы: «пощади…»,
Бумажные клочки сжимая,
И волны хлещутся в груди
От чаек крик перенимая…
Торчит искусственно трава,
Дымятся в блюдечке окурки,
И вздрагивают рукава
Наброшенной на плечи куртки…
Я встал и подошел… «Зоря!..» —
Глумился телевизор-ящик…
Блеснули капли янтаря…
«Зоря, я здесь. Я – настоящий!!»…
…
Земля души! Глазами птиц
Расчерчена ты на квадраты,
И каждый припадает ниц
К своей полоске непожатой.
Влачит отмеренные дни,
Как бы единственное дело…
Зоря, тебя я проглядел!!!
Да. Это то, что я не сделал!!!
* * *
Она торжествовала и тимпаны
Плескали в воздух серебристый звон! —
В столицу заходили караваны
С награбленным, неправедным добром…
Тяжёл подол узорчатого платья,
Теперь все платья, как колокола! –
Звучат набатом… Ты сама проклятья
В плену твоём рождённых навлекла.
Земное царство рухнет. Станешь нищей
Бродить с сумою по стезям земным,
А лилии взойдут на пепелище,
Оставленном тщеславием твоим.
* * *
Бог дал тебе неведомую власть,
Как Моисею на синайских склонах
Вручил скрижали ветхого закона.
Ты знаешь… даже ангел может пасть,
Как молния сорвавшись с небосклона.
Мы – люди – кратковременно-земны, —
И получившие в распоряженье силу
Кладут тела до времени в могилу,
Как те, кто этой силой сражены, —
И искони так от Адама было…
Но участи бессмертных наших душ,
Покинувших подмостки сгнившей сцены,
По смерти далеко не равноценны,
И ты свой храм сердечный не разрушь,
Зарыв в песок подарок драгоценный.
Отцам отцов, занявшим их места,
Стяжавшим истину в скитаньях удалённых,
В их поиске, всегда неутолённом,
Проводником служила красота,
Задолго до написанной иконы.
Твои глаза должны бы звать других, —
Считающих, что ты имеешь право, —
К спасительной далёкой переправе,
Не в бездны, поглощающие их…
Амброзией быть, дочь, а не отравой.
Послушать наставления отца,
И матери не позабыть завета
Просил нас Соломон, чтоб мы за это
Дошли в спокойствии до самого конца
Земного, угасающего света…
Цепь не прервётся… мой настал черёд
Припомнить всех… с живущими проститься,
И в персть свою обратно возвратиться;
Любой, рождённый на Земле, – умрёт,
Но не любой достоин возродиться.
Тем мне больнее, будто в сердце нож,
Переживать с тобою расставанье,
Держа твои ладони на прощанье,
Знать, что завет ты мой не сбережёшь,
И дар свой обратишь себе в изгнанье.
Не спорь напрасно. Между двух миров
Стоящему… всё видится иначе…
Вот мать твоя пришла… Стоит и плачет.
Ей вторит звон немых колоколов,
Их гул густой так прозорливо-мрачен.
Вручённую тебе от Бога власть
Для управленья Божьими судьбАми,
Столкнёт желанье и доступность лбами,
И превратит в пленяющую страсть,
Чтоб душами играться, как рабами.
Блистая и умом, и красотой,
Ты всё припишешь личному величью –
Натянешь лук, и сердце станет дичью,
Неошибающейся ледяной стрелой
Пронзённое, разделит участь птичью.
За это попускается страдать…
Отвергнутая искренне любимым,
Запутавшись в поступках и причинах,
Боль, как лекарство не сумев принять,
Назло разочаруешься в мужчинах,
И станешь мстить, и в мести матереть,
Плетя изысканные шёлковые сети,
Забыв о цели прожитых столетий
И мудрости отцов и матерей,
И обо всём… на этом белом свете.
Испив из кубка страшного забвенья,
Когда становится проклятьем сердца гнёт,
А нежность – похотью и страстью в свой черёд…
И исступленье вместо вдохновенья
Тебя в такие дебри заведёт,
Что только Бог Один об этом знает,
И только Он имеет власть помочь…
А я, прости, на этом умолкаю…
И умираю… будь разумной, дочь,
Идя дорогой, не ведущей к раю…
* * *
– Присядь на стул, усталый путник,
Разгладь измятый свой зипун,
Послушай, как послали спутник
В галактику ста тысяч лун.
Веками жили мы в печали –
Устали ждать и… отреклись,
Но были чудаки… ночами
Не спали, изучая высь.
Это они создали крыши
И с вениками чердаки,
Чтоб быть… ну хоть на каплю выше
Всепоглощающей тоски.
Один из них,– затейник редкий,-…
–Ты слушаешь? Ещё не спишь? —
Поставил как-то табуретку
На самую из высших крыш.
Он рассуждал: «Ещё немного,
Пока хватает слабых сил…»
И милость заслужил у Бога
И Бог его не посрамил.
Дрожало сердце человека —
Он пил ушами стоны струн:
На расстоянии парсека
Нашлась вселенная из лун.
В ней (по естественным причинам)
Угасла солнца голова;
И беспокоилась скотина,
И не цвела в степях трава.
Расшиб колено кто-то где-то,
Споткнувшись о любви валун,
И всё залИло бледным светом
Скучающих на небе лун.
–Ты человек нездешний, путник,
Прядёшь иную жизни нить…
Нам, недостойным, грешным спутник
Господь позволил запустить.
И он кружится на орбите,
На высоте давным-давно,
И тянут люди взгляды-нити
И души с ними заодно.
Нет, он не солнце – в небе точка;
Он мир иной не осветил;
Он – спутник. Спутник он. И точка.
Он рядом, сколько хватит сил.
Не выгод ради иль забавы
Он совершает круг во мгле…
Иные прорастают травы
Теперь на брошенной земле.
Надежда озаряет лица,
И изменяет тембры струн,
И поднимаются ресницы
Вселенной сотни тысяч лун!!
* * *
Я обожаю рисовать на крыше!
Кто был, тот знает, что такое «море крыш» —
Печёшься как пирог, лишь солнце выше,
Мурлыкает безоблачная тишь.
О, громыхающее кровельное царство!
В лесах твоих антенн не прячет тень…
Ребристых склонов медное коварство,
И бесконечен поднебесный день…
Под синим небом, как на круглом блюде
Стоишь-летишь, расправив две руки,
Спешат куда-то муравьишки-люди,
Текут автомобилей ручейки.
Здесь всё отчётливо приближено молчаньем,
Осмыслено в щемящей тишине,
Окутано таинственным звучаньем
И сказочно… как в невечернем сне.
Любой герой на этой авансцене
Прописан кистью тонких волосков
Поверх небрежно-тщательных движений
И смелых независимых мазков.
Вдвойне загадочно, что мысль не задрожала,
И не раздался колокольный звон,
Лишь облако на солнце набежало,
Когда на крыше появился Он
И по вуали набежавшей тени
Я поняла: ура… произошло!
А Он стоял, заглядывал в пастель мне,
От крыш струилось маревом тепло,
Глаза смотрели пристально и чисто,
Как заинтересованный малыш…
Каприз судьбы: в субботу очутиться
На этой именно из сотни разных крыш!
Моей фелюге море подавай-ка,
Лишь после бурь горяч в тавернах грог!
Я видела и варны и клондайки,
Но в этом море… был другой песок.
Действительно, не каждый божий берег
Достоин трапов с наших кораблей,
А этот звал срубить просторный терем,
Соорудить лачугу из ветвей
На нём, да жить, годов не замечая,
Разгадывая смысл слова «быть»,
А если нет хорошего причала,
То с носа в воду броситься и плыть…
Хожденье по карнизу – дело смелых,
Но не смотри направо и назад,
Чтоб не испортить страхом это дело…
А Он смотрел… смотрел во все глаза!
Стоял у края, вглядываясь в землю,
Как телескоп в пространство бытия,
Каким-то внутренним своим порывам внемля,
И дрожь глубин почувствовала я.
Бездонности коснулась сердца краем,
Как прислонилась к утренней звезде,
Безмерность удалённости окраин
И центр, находящийся везде
В тот миг прекрасно сосуществовали
В ликующем единстве бытия…
Я стала песней… льющейся из рая…
Закрыв глаза, взорвалась трижды я.
Взрыв первый был похож на пробужденье,
Проснулась память, вспомнив каждый вздох,
От детских лет… от самого рожденья,
До поздних примелькавшихся годов.
Второй хлопок… – и жизненной дороги
Ещё раз размоталась честно нить,
Как будто чей-то взгляд простой и строгий
Смотрел со мною, не давал хитрить.
Непрошенные слёзы навернулись,
Комком поднялся к горлу дерзко стыд,
Внутри как будто всё перевернулось…
Я, кажется, заплакала навзрыд…
А третий взрыв раскрыл объятья сердца,
Прикованного между двух столбов,
И вместо ежедневных соли с перцем
На раны маслом хлынула Любовь.
И белый свет невероятной силы
Всё существо моё… наполнив, осиял…
…
Всё кончилось… и я глаза открыла —
Никто на крае крыши не стоял!….
На чувства, потерявшие отвагу,
Нахлынула невнятная тоска,
Я собрала мелки, взяла бумагу,
И в полумрак нырнула чердака…
Теперь, когда покроет сердце тучей,
И жизнь коптит, и схлынет благодать,
Я вспоминаю этот странный случай
И продолжаю думать и искать.
Мне говорят: «дрожим твоих девизов!
Боимся не ударить лицом в грязь…»
А я не то, чтобы «идущий по карнизу»,
Я даже на чердак не поднялась!
* * *
За эту почти бесконечность возможных начал,
За разные чаши Твоих милосердных весов,
За тайный, безмерно далёкий, но ждущий причал,
За лодку, за вёсла, за ветер тугих парусов,
А кончится ветер – за то, что устало гребу,
За неповторимость идей и основ простоту,
За право придумать какую угодно судьбу
И сердцем лелеять свою золотую мечту,
«А жизнь – только Слово» – почти догадался поэт,
За то, что его уже нет, а догадки текут,
За тающий лёд проживаемых медленно лет,
За бешенный бег уносящихся в вечность секунд,
За осуществимость скрестившихся в небе дорог —
Ведущих в иное таинственных Божьих путей,
Спасибо Тебе, изливающий милости Бог,
Держащий за руку своих непутёвых детей!