Наваждения
Путешествие
– Предельный метафизический секрет состоит в том, что границ у Вселенной просто нет. Границы – это лишь иллюзии, порождаемые не реальностью, а её образом, который ум воссоздает в виде карты реальности. И хотя картографирование может быть вполне уместным и полезным делом, но путать карту и территорию, которую она представляет, смертельно опасно, – после последней фразы собеседник подмигнул старцу и хитро прищурился.
Теперь напротив сидел лысый интеллигентный мужчина с мускулистым телом. Он продолжал:
– Границ нет не только между противоположностями. Их нет в гораздо более широком смысле: в космосе вообще нет разделяющих границ между какими-либо вещами или событиями. И эта реальность безграничности нигде не просматривается так ясно, как в современной физике, – что весьма примечательно, ибо классическая физика, связанная с именами Кеплера, Галилея и Ньютона, была одной из самых верных последовательниц Адама, этого первого картографа и учредителя границ. Поколения спустя потомки Адама в конце концов набрались духа, чтобы вновь начать разграничивать всё и вся, причем на сей раз границами более тонкими и абстрактными, отвлечёнными. В Греции появились люди блестящей интеллектуальной мощи, – великие картографы и учредители границ. Аристотель, например, классифицировал едва ли не все процессы и вещи в природе, да с такой точностью и убедительностью, что европейцам потребовались столетия, чтобы стала возможной сама постановка вопроса о верности установленных им границ.
Старец стал осознавать, что перестаёт понимать происходящее. Всё просто происходило само собой. Возникло легкое головокружение и тошнота.
– Но некоторые пошли ещё дальше, – собеседником уже был древний мудрец Пифагор. – Рассматривая всё многообразие классов вещей и событий, от лошадей до апельсинов и звёзд, я обнаружил, что могу проделывать со всеми этими объектами один блестящий трюк. Я могу считать их! И если присвоение имён казалось в мои времена магическим действием, то счёт вообще воспринимался чем-то божественным: имена могли магически замещать вещи, а числа могли превосходить их. Например, один апельсин плюс один апельсин равняется двум апельсинам, но одно яблоко плюс одно яблоко также равняется двум яблокам. Число два может с равным успехом представлять группу из любых двух вещей, и поэтому должно каким-то образом превосходить их, выходить за их пределы. И возник новый уровень границ, граница поверх границы, метаграница. А поскольку границы дают политическую и технологическую власть, то человечество повысило свою способность управлять миром Природы.
– Однако эти новые и более могущественные границы были связаны не только с возможностью дальнейшего развития технологии, но и с дальнейшим углублением отчуждения, дальнейшим дроблением человека и его мира, – собеседник снова преобразился, приняв образ Кена Уилбера. Он провел рукой по своей лысой голове и продолжил. – Ибо абстрактные числа настолько выходили за пределы конкретного мира, что человек обнаружил себя живущим в двух мирах – абстрактном и конкретном, мире идей и мире вещей. За последующие две тысячи лет этот дуализм десятки раз менял свою форму, но редко когда устранялся или хотя бы смягчался. Он принимал вид борьбы рационального против иррационального, идей против опыта, интеллекта против интуиции, закона против анархии, порядка против хаоса, духа против материи. Всё это были вполне реальные и уместные различия, но соответствующие разграничительные линии постепенно вырождались в пограничные, а затем и в линии фронта. Новая метаграница (числа, счет, измерения и тому подобное) по-настоящему не использовалась естествоиспытателями на протяжении многих веков, вплоть до времен Кеплера и Галилея, то есть примерно до 1600 года. Ибо в промежуточный период между греками и первыми представителями классической физики на европейской сцене господствовала новая сила – Церковь. А Церковь ни в каком измерении и научном исчислении природы не нуждалась. Церковь была в тесном союзе с логикой Аристотеля, а логика Аристотеля, при всей своей блистательности, была чисто классифицирующей. Аристотель был своего рода биологом и продолжал классификацию, начатую Адамом. Он никогда по-настоящему не погружался с головой в пифагоровы числа и измерения. Не стала делать этого и Церковь. Однако к XVII веку Церковь пришла в упадок, и люди стали внимательнее присматриваться к формам и процессам окружающего их природного мира. Вот тогда-то и вышел на сцену гений Галилея и Кеплера. Революция, которую совершили эти физики, заключалась в том, что они стали измерять явления, а измерение – это просто очень сложная форма подсчета. Так что там, где Адам с Аристотелем проводили границы, Кеплер и Галилей проводили метаграницы. Но ученые XVII века не просто воскресили метаграницу чисел и измерений, а затем усложнили её. Они сделали следующий шаг, установив (а точнее, окончательно оформив) границу совершенно нового типа. Сколь бы невероятным это ни показалось, они провели границу поверх метаграницы. Они изобрели метаметаграницу – алгебру.
– Проще говоря, – монолог продолжал какой-то совершенно седой и дряхлый профессор, – проведение первой границы создает классы вещей. Проведение метаграницы создает классы классов, называемые числами. Проведение границы третьего типа, метаметаграницы, создает классы классов классов, называемые переменными. Переменные – это известные нам по формулам «x», «y» или «z». Подобно тому как число может представлять любую вещь, переменная может представлять любое число. Подобно тому как пять может относиться к любым пяти вещам, «x» может относиться к любому числу из заданного диапазона. А при помощи алгебры первые ученые могли не только считать и измерять элементы, но также и открывать абстрактные соотношения между этими измерениями, которые могли быть выражены в теориях, законах и принципах. А законы эти, казалось, в некотором смысле «правят» или «управляют» всеми вещами и событиями, выделенными с помощью границ первого типа. На заре науки законы создавались десятками: «Сила действия равна силе противодействия». «Сила равняется массе, умноженной на ускорение». «Количество работы, совершенной телом, равняется силе, умноженной на расстояние”. И эта граница нового типа, метаметаграница, принесла новое знание и, конечно же, огромную технологическую и политическую власть. Европа была потрясена интеллектуальной революцией, подобных которой человечество еще не видело. Ведь сложно даже вообразить: Адам мог давать планетам имена, Пифагор мог считать их, а Ньютон мог сказать, сколько они весят!
– Заметим, что процесс формулирования научных законов был основан на границах всех трех типов, каждый из которых надстраивался над предшествующим и был по сравнению с ним более абстрактным и объемлющим, – продолжил повествование Кен Уилбер. – Во-первых, вы проводите классифицирующую границу, чтобы осознать различные предметы и события. Во-вторых, вы ищете среди разделённых на классы элементов те, которые могут быть измерены. Эта метаграница позволяет вам перейти от качества к количеству, от классов к классам классов, от элементов к измерениям. В-третьих, вы изучаете отношения между числами и измерениями второго шага, пока не открываете алгебраическую формулу, которая бы всех их в себя включала. Эта метаметаграница позволяет перейти от измерений к выводам, от чисел к принципам. Каждый шаг, каждая новая граница дает более универсальное знание и, соответственно, большую власть. Однако за это знание, власть и контроль над природой пришлось дорого заплатить. Человек получил контроль над природой ценой полного отделения себя от последней. Сменилось всего десять поколений, и он обрел возможность взорвать вместе с собой всю планету. Небо над землей оказалось таким задымлённым, что птицы отказываются в нём летать; озёра так засорены нефтепродуктами, что некоторые из них могут самовозгораться; океаны так плотно покрыты нерастворимой пленкой химических отходов, что рыба задыхается и всплывает на поверхность; а дожди кое-где проедают кровельное железо. И тем не менее, за время жизни десяти поколений созрела почва для второй революции в науке. Никто не догадывался и не мог догадываться, что эта революция, которая разразилась в конце концов примерно в 1925 году, будет сигналом к выходу за пределы классической физики с её границами, метаграницами и метаметаграницами. Весь мир классических границ содрогнулся и пал перед ликом Эйнштейна, Шрёдингера, Эддингтона, де Бройля, Бора и Гейзенберга. Когда слушаешь, что говорят о научной революции XX века сами физики, невозможно не поражаться глубине интеллектуального переворота, который произошел в короткий период жизни одного поколения, с 1905 по 1925 годы, начиная с появления теории относительности Эйнштейна и заканчивая открытием принципа неопределённости Гейзенберга. Классические границы и карты старой физики буквально распались на части.
– Сегодня прогресс развития науки достиг своего поворотного пункта. – констатировал собеседник, представший в образе Альфреда Норта Уайтхеда. – Нерушимые основания физики разрушены… Прежние основания научной мысли становятся невразумительными. Время, пространство, материя, вещество, эфир, электричество, механизм, организм, форма, структура, модель, функция, – всё требует переосмысления. Какой смысл говорить о механистическом объяснении, когда вы не знаете, что подразумевается под механикой?
– В тот день, когда были тайно учреждены кванты, – вторил ему Луи де Бройль, – величественное здание классической физики сотряслось до самых оснований. В истории интеллектуального мира было немного переворотов, сравнимых с этим.
Чтобы понять почему “квантовая революция” вызвала такое потрясение в ученой среде, надо вспомнить, что до этого момента Вселенная рассматривалась глазами классической физики как совокупность отдельных вещей и событий, каждое из которых имело совершенно определённые границы в пространстве и времени и было полностью изолировано от других. Считалось, что все объекты могут быть точно измерены и посчитаны, что в свою очередь позволяет открывать научные законы и принципы. Мир рассматривался как гигантский бильярдный стол, где все отдельные вещи взаимодействовали по ньютоновским законам, слепо и случайно сталкиваясь между собой подобно бильярдным шарам. Когда ученые начали исследовать мир субатомной физики, они, естественно, предполагали, что ньютоновские законы, либо им подобные, подойдут также к протонам, нейтронам и электронам. А они не подошли. Совсем не подошли. Вообще не подошли. Испытанное при этом потрясение было сродни тому, как если бы в один прекрасный день вы сняли перчатку и вместо руки обнаружили у себя клешню омара. Более того, «последние кирпичики» мироздания, такие как электроны, не просто не подчинялись старым физическим законам. Невозможно было определить даже, где они находятся!
– Мы больше не могли рассматривать эти кирпичики вещества, которые первоначально принимали за последнюю объективную реальность, «сами по себе», – печально молвил Гейзенберг. – Потому что они пренебрегали всеми формами объективного положения в пространстве и во времени. И поскольку эти кирпичики не имели определенных границ, то они не могли быть адекватно измерены. Это я и сформулировал как принцип неопределенности, чем и ознаменовал конец классической физики. Я называл это «устранением жестких рамок». Старые границы рухнули.
– А так как субатомные частицы не имели никаких границ, то физики вынуждены были строить научную теорию, основываясь на вероятности и статистике, что само по себе весьма нелепо. И решающий момент состоял именно в том, что учёные узнали об условности границ и безграничности фундаментальных элементов мироздания как таковых. Иными словами, они вывели законы, управляющие отдельными вещами, лишь затем, чтобы обнаружить, что никаких отдельных вещей не существует.
– Мы обнаружили, что там, где наука продвинулась дальше всего, – продолжал разговор Эддингтон, – разум извлек из природы то, что вложил в неё сам. Мы обнаружили след чей-то ноги на берегах неизвестного. Чтобы объяснить его происхождение, мы разработали ряд глубоких теорий. Наконец мы добились успеха в воссоздании существа, оставившего сей след. И, о чудо! – след оказался нашим собственным.
– Но из этого совсем не следует, что реальный мир есть плод нашего воображения, – подхватил разговор, возникший на его месте Витгенштейн, – это утверждение относится исключительно к воздвигаемым нами границам. В основе всего современного видения мира лежит иллюзорное представление о том, что так называемые законы природы объясняют природные явления. Законы эти описывают не реальность, но лишь наши границы реальности. Законы, такие как закон причинности, распространяются на саму карту территории, а не на то, что она охватывает.
Квантовая физика обнаружила, что реальность больше не может рассматриваться как комплекс отдельных вещей и границ. То, что когда-то считалось обособленными «вещами», оказалось взаимосвязанными сторонами одного целого. По какой-то неведомой причине каждая вещь и каждое событие во Вселенной оказались переплетены со всеми другими вещами и событиями. И реальный мир начал выглядеть уже не собранием бильярдных шаров, а скорее единым огромным всеобщим пульсирующим и постоянно меняющимся полем. Физикам удалось уловить отблеск безграничной территории реального мира. Мира, каким его видел Адам до проведения роковых границ, мира, каким он является на самом деле, а не каким он выглядит на ментальных картах.
– Взятая в своей физической конкретной реальности, ткань универсума не может рваться, – продолжал Тейяр де Шарден. – Как своего рода гигантский «атом», она в своей целостности образует единственно реальное неделимое… Чем дальше и глубже, с помощью всё более мощных средств, мы проникаем в материю, тем больше нас поражает взаимосвязь её частей… Невозможно разорвать эту сеть и выделить из неё какую-либо ячейку без того, чтобы эта ячейка не распустилась со всех сторон и не распалась.
– Интересно, что подобные представления современной физики были известны на Востоке за тысячи лет до этого, – вмешался в разговор Гарма Чанг. – Название буддийского учения Дхармадхату, можно перевести как Сфера Всеобщего или Поле Реальности. В бесконечной Дхармадхату каждая вещь в любой момент включает в себя одновременно все другие вещи в их совершенной полноте, без какого-либо изъяна или исключения. Поэтому узреть один объект значит узреть все объекты, и наоборот. Иначе говоря, мельчайшая отдельная частица внутри микрокосмоса атома на самом деле содержит в себе бесчисленные объекты и принципы бесчисленных вселенных прошлого и будущего, содержит их полностью и без каких-либо исключений.
– Точно также как каждая часть голограммы содержит всю голограмму целиком, – авторитетно подтвердил небритый молодой человек панковатого вида.
– Попросту говоря, это значит, – продолжил Гейзенберг, – что каждая частица состоит из всех остальных частиц, каждая из которых в то же время точно так же представляет собой все остальные частицы вместе взятые.
– Мы видим, что двум фундаментальным теориям современной физики присущи все основные черты восточного миросозерцания, – подхватил разговор Фритьоф Капра. – Квантовая теория отменила представление об обособленных объектах, заменила концепцию наблюдателя концепцией участника и пришла к пониманию Вселенной как сети переплетённых взаимоотношений, элементы которой определяются лишь через их связь с целым. В сущности, сходство современной науки и восточной философии состоит в том, что обе они усматривают в реальности не разделенные границами отдельные вещи, а неделимый узор единой сети, гигантский атом, цельнокроеный покров безграничного.
– Мне кажется я уже видел и слышал всё это раньше, – плохо осознавая происходящее, промолвил старец.
– Великие художники копируют, а гении воруют, – улыбаясь, отвечал ему Стив Джобс.
Сознание все больше наполнялось туманом. А тем временем собеседник уже принял вид взрослого гладко выбритого человека с кудрявой головой, отмеченной сединой. На лице его были круглые очки с желтыми стеклами. Одет он был в ярко красную рубашку и джинсы. С хитрым блеском в глазах он говорил:
– Итак, дамы и господа, сегодня я планирую создать в ваших головах удивительной бессмыслицы Текст, Текст с большой буквы! и если сказать кратко, то читать его очень непросто, т. к. создан он эпохой, когда все слова уже сказаны! – вы услышали что я сказал? – когда все слова уже сказаны! – и нет ни одного слова, что приоткрыло бы вам чуть больше тайн, чем уже открыто! и что это за эпоха такая? и как люди вообще могут жить в такие странные времена? когда каждое слово это цитата, т. е. повторение некогда уже слышанного! – и даже это уже цитата! и про повторение тоже! сглотнули фишку? прекрасно!
В следующий момент этот коварный персонаж разразился громким дьявольским смехом, заполнившим всё доступное пространство. Уже совершенно отказываясь воспринимать происходящее, старец закрыл глаза и сознание погрузилось в пустую тишину.