– Ноты забыла. – Эйми смотрела на нее. Роберта краснела. – Опять Лео заставляет платить за его провалы?
Лео. Ее муж. Неудавшийся музыкант, вечно сидевший на ее шее.
– У него прослушивание, – быстро сказала Роберта, захлопывая кассу. – Нужно заплатить за студию, за продюсера… Церковь не обеднеет. Господь простит. Он же знает, что я делаю это для семьи. Для любви.
Она сказала это с таким надменным величием, будто не воровала, а совершала духовный подвиг.
Призрак.
Роберта парила у потолка, ее белое робе было залито алым. Она пела. Высокую, чистую, пронзительную ноту. От нее звенела стеклянная посуда на тумбочке.
– Он понял, – пропела она, останавливаясь. Ее голос звенел, как хрусталь. – Он понял, что моя любовь была самой чистой вещью во всем этом лицемерном здании. Я грабила храм ради любви! Разве это не прекрасно? Это же сюжет для оперы! Он забрал меня к себе, чтобы я пела в его небесном хоре. Мое соло теперь будет длиться вечность.
– Он убил тебя, – хрипло сказала Эйми.
– Очистил! – поправил ее призрак. – От грязи этого мира. От необходимости воровать. От Лео. – Она улыбнулась блаженной улыбкой. – Я благодарна ему. Он освободил меня.
Ее образ задрожал и рассыпался, как разбитое стекло, оставив в воздухе лишь высокий, затухающий звук.
3. Томми.
Вспышка.
Молодой Томми, их новый тенор, застенчивый и прыщавый, с восторгом смотрел на миссис Хиггинс.
– Она гений, – говорил он Эйми на паузе, жадно глотая воздух. – Абсолютный музыкальный гений. Я бы слушал ее часами.
Позже Эйми увидела их в машине миссис Хиггинс. Талантливый дирижер и мать троих детей страстно целовала застенчивого тенора, запустив руку ему в волосы.
На следующей репетиции Томми рассказывал, как его девушка из колледжа не понимает его творческих порывов.
Призрак.
Томми стоял на коленях у ее койки, вся его грудь была изрешечена. Он рыдал, и слезы смешивались с кровью на его юношеском лице.
– Она сказала, что любит меня! – всхлипывал он. – Она сказала, что ее муж никогда ее не понимал! Я не виноват! Это была любовь! Разве Бог не есть любовь?