Я решил не трогаться с места. Слушал волны, ветер, пальмы и чаек. Сколько я смогу ждать? Это было основным вопросом. Это и должно было дать ответ. Можно было бы обратиться к голосу и послушать его непонятную ерунду, намеки. Может он и сейчас слышит мои мысли. Но я не спрашиваю, а он не вмешивается. Ну и пусть молчит. Сейчас не до него. Что-то изменилось. Новый мир возник легко. Я хочу знать, растает ли он и исчезнет, если я не буду удерживать его в сознании.
Тень пальмы подошла ко мне, описывая полукруг, и прошла мимо. Стрелки часов остались неподвижными. Но часы, каким бы ни было их происхождение, только механизм для измерения отрезков времени. Они не доказывают ни наличие времени, ни скорость течения времени, ни его отсутствие. Чего я хочу дождаться? Ночь должна наступить, дождь может пойти и закончиться, пальмы могу высохнуть, упасть или вырасти. Этого мало. Что ещё может выдать наличие времени?
Ответ пока был только один: что-то должно измениться или исчезнуть. Например, я.
Часть 4. Афина.
Афина задумалась. Одежды ниспадали медленными, мягким складками, сандалии отмеряли неторопливые шаги по крупному песку. Её ответы сдерживались не трудностью вопроса, а деликатностью объяснения. Меня завораживала эта божественная этика, насыщенная немногословность. Словесное излишество подобно слишком разбавленному чаю. Она ни разу не посмотрела на меня. Я никогда не узнаю цену этому взгляду, но и животные не смотрят просто так в глаза друг другу, как и враг врагу. Но одной лишь близости, нахождения рядом и уделённого внимания было более чем довольно. Она смотрела прямо в даль заката, но казалось видела всё вокруг, в глубину себя и в оба направления времени. Наконец её профиль осветила мимолётная улыбка и, не поворачивая головы, она ответила. И это были не слова, а казалось, за время молчания и размышления была написана мелодия этого ответа. Так совершенно и стройно прозвучал голос, где каждое ударение и паузы дышали гармонией.