Этот пассаж проливает свет на аристотелевское понимание научного знания. «Гексис» – это не просто пассивное владение информацией, а активное, укорененное состояние сознания, приобретенная устойчивая диспозиция (disposition), которая позволяет не только повторять заученное, но и творчески применять знание, находить решения в новых ситуациях, то есть быть «эвретикос» – изобретательным, находчивым в рамках данной науки. Таким образом, истинная наука для Аристотеля – это именно «гексис», а не просто набор сведений.
См. также Schaefer к Dion. Halic. de comp. verb. S. 7[7]. Г. Шефер в своем комментарии к Дионисию Галикарнасскому обсуждает значение термина ἕξις в риторике и философии, подтверждая его интерпретацию как устойчивого навыка или мастерства, полученного через упражнение и привыкание (ср. Eth. Nic. II, 1, 1103a17-b2).
Привлеченная литература и разъяснения
[1] А. Швеглер (Schwegler A. Die Metaphysik des Aristoteles. Bd. I. S. 11) комментирует это как отсылку к фундаментальному для Аристотеля эпистемологическому различию между тем, что познаваемо «по природе» (φύσει) и тем, что познаваемо «для нас» (ἡμῖν). Задача науки – совершить переход от второго к первому.
[2] У. Д. Росс (Ross W. D. Aristotle’s Metaphysics. Vol. II. P. 167-169) в комментарии к VII, 4 подчеркивает, что это различие является методологическим стержнем всего аристотелевского проекта первой философии. Мы начинаем с составных сущих (τὰ σύνθετα), которые очевидны для чувств, чтобы через их анализ прийти к пониманию простой сущности (οὐσία), которая неочевидна, но является причиной существования всего остального.
[3] А. Ф. Лосев (История антической эстетики. Аристотель и поздняя классика. С. 58-60) анализирует этот путь познания в контексте аристотелевской диалектики. Движение от общего, чувственно-данного и «слитного» к частному, умопостигаемому и расчлененному представляет собой, по Лосеву, процесс логического определения, ведущий к постижению сущности вещи.