В этом финальном, синтезирующем пассаже Аристотель разрешает кажущуюся антиномию: является ли первая философия частной наукой о божественном (теологией) или универсальной наукой о сущем как таковом (онтологией). Его гениальный ответ: она является всеобщей именно потому, что она первая (καθόλου οὕτως, ὅτι πρώτη). Причина всего сущего, высший род сущего, необходимо является и всеобщим принципом, объясняющим все сущее в его бытии.Комментарий: Альберт Швеглер видит в этом утверждении сердцевину аристотелевской метафизики. Он поясняет, что «первая» (πρώτη) здесь означает не временной приоритет, а приоритет по достоинству и по объяснительной силе. Поскольку неподвижная сущность есть первая причина и конечная цель всего сущего, то наука, изучающая ее, по необходимости изучает и фундаментальные свойства (τὰ ὑπάρχοντα), без которых ничто не может быть сущим – единство, множество, возможность, действительность и т.д. Таким образом, теология через исследование высшей причины становится универсальной онтологией (Schwegler A. Die Metaphysik des Aristoteles. Tübingen, 1847. Bd. III. S. 17-18).
Алексей Фёдорович Лосев подчеркивает диалектическое единство этих двух определений. «Аристотель, – пишет он, – вовсе не противопоставляет теологию онтологии… Наоборот, именно потому, что бог понимается у Аристотеля как принцип всего сущего, как «сущее в себе» и как «сущее само по себе», постольку учение о боге и есть учение о сущем как таковом». Лосев указывает, что это снятие противоречия между частным и общим является одним из величайших достижений аристотелевской мысли (Лосев А.Ф. История античной эстетики. Аристотель и поздняя классика. М.: Искусство, 1975. С. 110).